Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 14)

Как бы то ни было, все решено. Операция назначена, и мы постараемся сделать как можно больше за один заход.

Разумеется, родители интересуются у меня вероятностью успеха. Они всегда так делают. Я принципиально никогда не рисую более розовую картину, чем есть на самом деле. Я не пытаюсь смягчить удар. В данном случае я не могу утверждать, что у операции большие шансы на успех.

Позже той ночью я задаюсь вопросом: «Зачем оперировать?» Перед нами пациентка, которая должен была все еще находиться в утробе матери. Какой смысл подвергать девочку столь рискованной операции? Почему не дать ей возможность хотя бы немного пожить? У ее родителей должна быть возможность провести с собственным ребенком немного времени, даже если это всего несколько дней или недель. Ввиду отсутствия значительного опыта с такими случаями можно смело утверждать, что нет никаких оснований подвергать младенца и его родителей подобным мучениям.

Предположим, я вполне уверен, что мы можем помочь. Отец между тем задает мне вопрос, на который у меня нет ответа:

– Сможете ли вы вылечить нашу дочь?

Я качаю головой. Я бы даже не стал использовать слово «вылечить». Факторов слишком много. Так что я ответил то, что всегда говорю в подобных обстоятельствах:

– Мы определенно попытаемся ей помочь.

Анестезиолог готов. Последние десять минут его кардиомонитор не переставал издавать монотонные звуковые сигналы. Между ним и операционной медсестрой стоят два больших монитора. На одном выведена томограмма, на другом – изображение, передаваемое аппаратом УЗИ. С помощью него и своих знаний анатомии я смогу маневрировать в мозге пациента.

Прежде всего нам нужно попасть внутрь. Под величайший хит Iron Maiden[35] я выбриваю участок кожи на голове ребенка, а затем с величайшей осторожностью разрезаю мягкий череп. У новорожденных он чрезвычайно податливый и вскрывается ножницами. Я осторожно приподнимаю вырезанный пятиугольник и вижу собственными глазами то, что мы уже наблюдали на снимках. Вернее, не совсем собственными глазами.

Вы, наверное, представляете хирургов в этих нелепых очках. Они похожи на два маленьких телескопа, по одному перед каждым глазом, потому что ими очки, по сути, и являются. Такие очки, называемые бинокулярной лупой, дают большое увеличение, позволяя проводить операцию с невероятной точностью – что особенно важно, когда ошибка в один миллиметр может навсегда лишить пациента возможности ходить или разговаривать.

Бинокулярные очки сидят у меня на носу, чтобы я мог видеть через них операционное поле, а также имел возможность смотреть поверх них на своих коллег и информацию на мониторах. Глаза, впрочем, я поднимаю лишь иногда, чтобы подтвердить местоположение своих инструментов в мозге пациентки. Моя голова при этом остается неподвижной – я слежу лишь взглядом, чтобы руки оставались на месте. Этого вполне достаточно.

Мозг ребенка размером с мой кулак. Он выглядит сформировавшимся, с бороздками, как у грецкого ореха. Человек со стороны принял бы его за совершенно нормальный мозг, однако все в операционной прекрасно знают, что примерно половины из того, что перед нами, здесь быть не должно.

Из занятий по анатомии мы помним, как именно должны выглядеть мозговые бороздки и где они должны находиться. В своих очках я могу разглядеть, где именно они искривляются. Это не обязательно означает, что передо мной опухоль – так могут выглядеть лишь ее последствия. В данном случае, правда, это и то и другое.

Операция может проводиться разными способами в зависимости от поставленной задачи. В конкретной ситуации я не буду пользоваться скальпелем, если без него удастся обойтись. Наша пациентка слишком уязвима, риск слишком велик. Не так давно у нас бы не было никакой альтернативы. К счастью для всех нас, теперь она имеется.

Медсестра подает мне тонкий цилиндр с подсоединенным кабелем толщиной примерно со стержень шариковой ручки. Это ультразвуковой аспиратор. На самом деле он состоит из двух вложенных цилиндров. Внутренний вибрирует с такой частотой, что, если поднести его к опухоли, он разрушает и растворяет ее ткани. Одновременно с этим из пространства между цилиндрами разбрызгивается вода, а получившаяся жижа отсасывается через внутреннюю трубку. Использование ультразвукового аспиратора, вне всяких сомнений, самый безопасный способ проведения операции, а одно такое устройство стоит порядка сорока тысяч фунтов[36] – это один из самых дорогих хирургических инструментов.

Смотря на свою тридцатисантиметровую пациентку, я думаю о том, что жизни, которые этот инструмент спасает, а также качество этих жизней стоят каждого потраченного на него пенни.

Я приступаю к работе. Опухоль разрушается прямо у меня на глазах. Первый отрезанный кусочек помещается в пробирку и немедленно отправляется в лабораторию на анализ. Теперь нужно убрать все остальное. Как при мытье окна или протирании запотевшего стекла, приятно видеть, где ты уже прошелся, а где еще предстоит поработать.

Я двигаюсь от внешнего края внутрь, периодически поднимая глаза на монитор, чтобы убедиться, что в полученном месиве не спрятался какой-нибудь кровеносный сосуд или другая важная структура. Время от времени я поглядываю и на кардиомонитор. Все без изменений. Ничего необычного. Что хорошо.

В течение часа я вожу своей «волшебной» ручкой по сомнительной массе. Добравшись до границы с мозгом, я слышу, как открывается дверь операционной. У моего плеча стоит ординатор. Результаты гистологического анализа готовы.

– Похоже на злокачественную, – говорит она.

– Спасибо, – говорю я и продолжаю работу, но при этом думая про себя: «Дерьмо». Уверен, я сказал это и вслух тоже. Но мы не можем сдаваться. Еще рано.

Я почти закончил с основной массой опухоли, и теперь осталось самое сложное. Даже со своим суперзрением я не могу разглядеть, где кончается опухоль и начинается мозг. Это не самая лучшая аналогия, но если вы когда-либо ели стейки с привередливым в еде человеком, то наверняка видели, как он обрезает большие куски мяса…

– Зачем ты это делаешь?

– Не люблю жир.

– Это не жир.

– Нет, жир.

– Да нет же. Попробуй.

И так далее и тому подобное…

В нейрохирургии нельзя просто «попробовать», а потом выплюнуть, если не понравится. К тому времени урон будет уже нанесен. Есть, однако, другие варианты. Ультразвуковой сканер отлично улавливает мельчайшие различия в структуре тканей, что чрезвычайно полезно, когда есть опасность повредить кровеносный сосуд или какую-то важную структуру. Например, на границе мозга и опухоли.

Устройство размещается прямо в мозге, а изображение появляется на экране. Взгляд вверх, взгляд вниз, и я срезаю пару миллиметров. И так несколько раз. Я вижу слой примерно в пару сантиметров толщиной, который вроде как можно смело удалить. Чем ближе к границе, тем большая требуется точность, иначе можно легко повредить функции детского организма.

Я подхожу к границе максимально вплотную. Когда девочка подрастет и окрепнет, мы сможем попробовать уничтожить то, что осталось от опухоли. Цель операции – избавить мозг от создаваемого новообразованием избыточного давления. С этим мы справились.

Операция подошла к концу. Я не буду знать наверняка, как она прошла, пока ребенок не проснется, но у меня хорошее предчувствие. Я отхожу, чтобы ординатор все вычистил и поставил на место вырезанный участок черепа, в то время у меня над ухом вопит Rage Against the Machine[37]. Неплохой выдался день. Наша работа подарила этой пациентке, которой изначально было не прожить больше полумесяца, шанс на более долгую жизнь.

Мы сделали все, что могли. Что более важно, мы не перестарались. Я не перестарался. Очень заманчиво метить на Луну, когда ты еще на Земле, но это может привести к катастрофическим последствиям. И я знаю это по личному опыту…

7

Все, что делает нас людьми

Мне нельзя доверять. Так, по крайней мере, я говорю своим младшим врачам. Точно так же я говорю, что мне нельзя доверять им. Лишняя пара глаз или ушей в нашей работе никогда не повредит. Когда ординатор показывает мне снимки, я перепроверяю, правильно ли они расположены. Затем я говорю сделать это и самому ординатору. Может, я даже попрошу взглянуть на них операционную медсестру.

Странное дело. Дома я вечно устраиваю бардак. Будь у меня возможность, я бы сидел целый день напролет в трусах на диване и смотрел «Симпсонов». На работе же я невероятно дотошен. Любую мелочь я проверяю, перепроверяю и проверяю еще пару раз. Затем я прошу проверить кого-нибудь еще из присутствующих. Даже такие простые вещи, как расположение опухоли – справа или слева?

– Итак, на томограмме видно, что опухоль с левой стороны головы. Вы согласны?

– Да, – отвечает операционная медсестра.

– Вы? – спрашиваю я.

– Да, – кивает анестезиолог.

Не то чтобы я думал, будто ребята из отделения МРТ плохо справляются со своей работой. Просто я предпочитаю самостоятельно все контролировать и не верить никому на слово. В нашей работе пути назад нет. Мы не можем попробовать заново. Если я что-то вырежу, назад этого не вернуть. Так всем, кто со мной работает, я говорю одни и те же напутственные слова:

– Не нужно мне доверять из-за того, что я ваш начальник. Если вам покажется, что я собираюсь сделать что-то не то, какую-то глупость, кричите. Остановите меня. Я полагаюсь на вас. Более того, на вас полагается пациент. Даже учителя допускают ошибки. Мы – команда. Все наши победы и поражения являются общими.