Джессика Гаджиала – Паган (страница 25)

Но я не мог сорваться.

Не мог дать волю гневу.

Мне нужно было сохранять спокойствие.

Что бы с ней ни случилось, она едва держалась, и мне нужны были ответы.

Когда я заговорил, мой голос показался мне чужим — твердым, но в то же время мягким. Я не хотел показывать ей, насколько взвинчен. — Кеннеди, что, черт возьми, случилось?

Она с трудом сглотнула, и было видно, что это далось ей нелегко.

Затем она выдавила из себя одно слово.

— Итан.

Ее глаза тут же наполнились слезами, которые потекли по щекам, а из груди вырвался громкий, полный боли животный стон. Она подалась вперед, обхватив живот руками, словно ее только что выпотрошили.

Я не из тех мужчин, которых женщины называют «эмоциональной поддержкой».

Но я ни за что не стал бы стоять в двух метрах от нее, пока она рыдает навзрыд.

Я подошел к ней, обнял и прижал к груди.

Она не отпрянула, как я, наверное, ожидал.

Наоборот, она прильнула ко мне, уткнулась лицом мне в шею и просто... дала волю чувствам.

Я чувствовал себя полным ничтожеством. Я понятия не имел, что нужно говорить, поэтому ничего не говорил. Я просто обнимал ее, гладил по спине, стараясь не давить слишком сильно, чтобы не причинить боль в других местах. Я знал, что ей нужно выплакаться, прежде чем я смогу задавать вопросы и получать ответы, которые мне нужны. Бесполезно было даже пытаться что-то спрашивать, когда она буквально рыдала у меня на груди.

Не знаю, сколько времени я просидел так, обнимая ее, но к тому моменту, когда рыдания сменились всхлипами, вся правая сторона моей футболки, закрывавшая грудь, промокла от ее слез.

— Прости... - пробормотала она, слегка отстранившись, чтобы вытереть щеки, и опустила глаза.

— За что? — спросил я, стиснув зубы так, что почувствовал боль в челюсти. — Тебе не за что извиняться.

Она покачала головой, не поднимая глаз. — Просто... ты не...

Она не договорила, но я понял, что она имела в виду. Я ей не парень. Почему-то это меня задело. Почему? Из-за того, что я не подарил ей цветы и конфеты, она решила, что я не смогу утешить ее, когда она будет рыдать после того, как на нее набросился какой-то придурок?

— Эй, — сказал я, глубоко вздохнув и стараясь говорить спокойно. Я протянул руку и легонько приподнял ее за подбородок, но, когда она попыталась отвернуться, я надавил сильнее. — Может, я тебе и не парень, но мне не все равно, что с тобой происходит. Мы еще вернемся к этому, но сейчас, детка, мне нужно, чтобы ты рассказала, что случилось сегодня вечером.

Она закрыла глаза, как будто не могла смотреть на меня, пока рассказывала, как будто ей было... не знаю... стыдно? И это было так неуместно, что только подлило масла в огонь внутри меня.

— Сегодня вечером мы встречались в Фамилии, — сказала она мне, и я вспомнил тот день, когда он пришел в ее салон и отвел ее в подсобку, чтобы поговорить. Тогда у меня было плохое предчувствие. Может, мне стоило отнестись к этому серьезнее. — Потом он отвез меня обратно сюда, потому что я, э-э, не хотела, чтобы он знал, где я живу. Я отвернулась, и он... - она с трудом сглотнула, на секунду замолчала, но собралась с силами. — Он прижал меня к стойке. Кажется, у меня сломаны ребра... Я не знаю. Мне больно, — сказала она, печально качая головой, и скрежет зубов стал еще громче. — Я пыталась убежать, но подвернула ногу и упала. А потом он, ну, он толкнул меня. — Она подняла руку и указала на щеку. — Он... он подошел ко мне сзади, и я просто...

Дерьмо.

Я знал, что ей нужно выговориться, нужно избавиться от этого груза, но от одной только мысли об этом у меня перехватывало дыхание. Я не был уверен, что смогу сдержаться, когда она начнет рассказывать подробности.

— Я понимала, что мне конец. Но я перевернулась на спину, чтобы хотя бы... попытаться дать отпор. Но он был намного сильнее...

Я сделал медленный глубокий вдох, от которого у меня зажгло в груди. Нет, в мире нет ничего хуже, чем человек, который использует свою силу против того, кто слабее.

— И я знала, что все эти... слова ничего для него не значат. Он как будто думал, что я притворяюсь. Поэтому я просто... пригрозила ему.

Я почувствовал, как слегка отшатнулся и вздернул ее подбородок. На этот раз она открыла глаза. — Ты ему угрожала?

— Я уже смирилась с тем, что не смогу... что он собирался... - она замолчала, не в силах произнести это слово. Я не мог ее винить. Это было чертовски отвратительное слово. — Поэтому я просто хотела дать ему понять, что не позволю ему уйти безнаказанным. Я сказала, что вызову полицию, пройду тест на изнасилование и отдам им записи с камер. Он за это поплатится.

Чертовски сильный характер.

Я и не думал, что он у нее есть.

Надо было догадаться, глядя на ее брелок для самообороны в виде кошечки, что она не из тех, кто сдается, не использовав все, что есть в ее арсенале.

— И это... сработало. Он слез с меня, а я вырвалась и... кричала на него, пока он не ушел...

Иисус Христос.

Кажется, впервые в жизни я понял, что такое настоящее облегчение. Конечно, с ней жестоко обошлись, она была напугана до смерти, уверенная, что случится самое худшее. И это оставило свой след. Она получила эмоциональную травму.

Но он ее не изнасиловал.

Он не оставил на ней следов, которые, возможно, никогда не заживут.

Но для меня это ничего не меняло.

Потому что он бы все равно это сделал.

Единственное, что его останавливало — это возможные последствия.

Думаю, он рассчитывал, что Кеннеди сдастся и смирится.

— Пойдем, — сказал я, опуская руку ниже, пока не обхватил ее запястье. Я был почти уверен, что впервые в своей гребаной жизни держу женщину за руку. И почему-то это не казалось мне странным или неловким, как я ожидал.

— Куда пойдем? — спросила она, качая головой и оглядываясь по сторонам. — Мне... мне нужно позвонить... - она замолчала, словно не была уверена, что хочет продолжать.

Может, она переживала, что ее обвинят.

Потому что в руках этого ублюдка было ее будущее.

О да, этому дерьму не бывать.

— Можешь позвонить кому угодно, когда я отвезу тебя обратно в лагерь, — сказал я ей, потянул за собой, схватил со стола её сумочку, подвёл её к двери, выключил свет и запер дверь.

— Паган, я... - начала она возражать, когда я подвёл её к своей машине, припаркованной на улице. Я несколько дней подряд ездил на мотоцикле. Когда я вернулся, при одной мысли о том, чтобы снова сесть на него, меня передернуло. Поэтому я приехал за ней на машине, чему был несказанно рад в этот момент.

Потому что рука, которую я держал, и рука, к которой она была прижата, и всё тело, которое она обнимала, всё это слегка дрожало. Я не был уверен, что она сможет крепко держаться, чтобы не упасть с мотоцикла.

— Ш-ш-ш, поговорим, когда приедем, хорошо?

Потому что, честно говоря, мне нужна была минутка.

Мне нужно было собраться с мыслями.

Мне нужно было немного успокоиться.

Потому что именно это, осознавала она это или нет, было ей нужно.

Она кивнула, когда я усадил ее на пассажирское сиденье, и молчала всю короткую поездку по улице, пока мы не припарковались. Я обошел машину, снова взял ее за руку и повел внутрь.

В тот вечер в клубе было просто райское место.

Мужчины, у которых были женщины, в том числе Лаз и Ренни, ушли с ними, чтобы воссоединиться со своими вторыми половинками.

В общей комнате остались Сайрус, Рив, Эдисон, Шугар, Верджин, Роан и Родерик. Поэтому телевизор работал на полную громкость, повсюду стояли бутылки, голоса звучали довольно громко, и до тех пор, пока мы не вошли, из комнаты доносился веселый смех — скорее всего, они делились старыми боевыми историями.

Но потом я распахнул дверь, и мы вошли, привлекая всеобщее внимание.

И все замолчали. На лицах застыло выражение ужаса.

Потому что было только одно объяснение тому, что перед ними стояла женщина с разбитым лицом, в порванном платье, с размазанным макияжем и опухшими красными глазами.

И эта коллективная ожесточённость — вот почему я так любил своё братство, вот почему я понял, что вернулся домой, когда пришёл в лагерь той ночью много месяцев назад. Потому что, честно говоря, не имело значения, что буквально каждый из них был преступником, что все они отнимали жизни, что они причиняли боль тем, кто этого заслуживал. Несмотря на всё это, они были хорошими мужиками. У них были моральные принципы. Они чётко различали, что правильно, а что нет. У них был кодекс.

Причинять боль женщинам — да, это было неприемлемо.

Раздался низкий, едва слышный рокот. Мне показалось, что Кеннеди его даже не услышала, но я услышал и узнал его. Может быть, потому что знал, откуда он доносится и почему.