Джессика Гаджиала – Паган (страница 23)

Я знала только одно: мне пришлось собрать все силы, чтобы не сорваться на него, когда он отдал чек официантке, встал, аккуратно застегнул пиджак и подошел ко мне, чтобы отодвинуть мой стул. Это означало, что, вставая, мне придется задеть его плечом в тесном пространстве.

— Все в порядке, Итан. Я этого ожидала, — мой тон был холодным, но не слишком резким.

— Ты просто... — начал он, положив руку мне на бедро, чтобы направить, как будто я вдруг забыла, как добраться до входной двери Фамилии.

— Риски, — закончила я за него, выпрямив спину и слегка вздернув подбородок. Меня уже порядком достало это слышать.

— Я знал, что ты поймешь, — сказал он и по-настоящему виновато улыбнулся мне, когда мы вышли на влажный ночной воздух. С берега дул ветер, чего раньше никогда не было, но теперь он всегда напоминал мне о чертовом Пагане. Вот же мудак.

Я почувствовала, как гнев немного утихает, потому что, несмотря на мою заинтересованность в расширении бизнеса, я действительно все понимала. — Ничего страшного, — сказала я. Это всего лишь моя мечта. Мое будущее. Моя жизнь.

— Пойдем, — сказал он, по-прежнему глядя на меня грустными глазами, и почему-то эта грусть вытеснила мой гнев, — я отвезу тебя домой. Не стоит вызывать такси.

— Вообще-то, — сказала я, когда он спускался со мной по лестнице, и в кои-то веки была рада, что он поддерживает меня, потому что ступеньки были скользкими от сырости, а каблуки у меня были из тех, что впиваются в пятку, как острые льдинки, — ты можешь просто отвезти меня в салон. Я забыла посмотреть расписание на завтра. Не хочу опаздывать, — соврала я, и это прозвучало слишком легко для меня самой.

— Ты слишком много работаешь, — сказал он, помогая мне сесть в его очень красивую машину и закрывая за мной дверь.

Он считал, что я слишком много работаю, но не дал мне возможности, в которой я так отчаянно нуждалась, чтобы мне не приходилось так надрываться. Интересно, считал ли он так же?

Бизнес есть бизнес, мысленно напомнила я себе, когда он положил руку на мой подголовник и повернулся ко мне, чтобы посмотреть в зеркало заднего вида, пока сдавал назад.

Когда я впервые услышала эту фразу, она мне не понравилась. Мне казалось, что она приукрашивает то, что и приукрасить-то нельзя. Она давала власть имущим возможность оправдывать свое отношение к тем, кто ниже их по статусу, урезать льготы, сокращать рабочее время, чтобы вообще не предлагать льготы, платить гроши, в то время как их собственные карманы становились все толще.

Я всегда противилась этому.

Вот почему Бенни платила больше, чем себе.

Вот почему у Бенни была страховка, включавшая стоматологию, а у меня — только больничная страховка, которой я могла воспользоваться только в экстренной ситуации.

Я никогда не хотела мириться с таким подходом.

При этом таких людей, как Итан, скорее всего, с пеленок приучали к этому благодаря череде поколений успешных бизнесменов.

В каком-то смысле он даже не был в этом виноват.

— Итан, тебе правда не нужно провожать меня до двери, — сказала я, когда он выскочил из машины и обошел ее, чтобы открыть мне дверь.

— Ты же видела, какой уровень преступности в этом городе, — сказал он, пожимая плечами и засовывая руки в карманы, пока я открывала дверь.

Я вошла, и, к моему удивлению, он последовал за мной. По спине пробежал странный холодок, и я почувствовала почти иррациональный страх перед человеком, с которым за год общения у меня не было ничего, кроме дружеских отношений.

Я списала это на неудачную неделю, которая, как и все предыдущие за последние несколько месяцев, была просто ужасной, и пошла к ежедневнику, чтобы соблюсти приличия, не зная, что, черт возьми, буду делать после того, как сверюсь с ним, ведь я не хотела, чтобы он провожал меня до дома.

Я повернулась к нему спиной.

И я никак не могла знать, что это было ошибкой.

Пока не стало слишком поздно и он не налетел на меня, прижав меня к высокой стойке. От удара у меня перехватило дыхание, когда я ударилась животом о твердую поверхность, и из груди вырвался странный стон от боли в ребрах, которая говорила о какой-то травме.

Но я не могла об этом думать.

Я не могла об этом думать, потому что знала, что в моей жизни все стало еще хуже. В той выгребной яме, в которую я угодила, судя по всему, водились акулы. И эта акула собиралась меня сожрать. Я знала это так же точно, как то, что на следующее утро взойдет солнце.

И я не могла этого допустить.

Я была меньше его.

Я была намного слабее.

Я была измотана после целого года, в течение которого на меня сыпались одни неприятности.

Но я не могла, просто не могла допустить, чтобы на меня напали там, где я так упорно трудилась, там, за что я так отчаянно цеплялась, что чудом не оставила на стенах кровавых следов от когтей.

Это не могло стать моей реальностью.

Ни за что на свете.

Его рука обхватила меня сзади, с такой силой сжала грудь, что я почувствовала, как в меня вонзается раскаленный добела железный прут, когда он схватил мой сосок и сжал его.

— Я знал, что все так и будет, — прошипел он мне в ухо, прижимаясь своим твердым членом к моей ягодице, а потом наклонился и укусил меня за шею. Это был не любовный укус. Это был укус, от которого останутся синяки, и не в хорошем смысле. Я еще несколько дней буду видеть его в зеркале и с ужасом вспоминать тот момент, когда он меня укусил.

Я пыталась вывернуться, пошевелиться, развернуться лицом к нему, чтобы использовать руки, ногти, ноги, колени — все, что угодно, лишь бы он меня отпустил и я могла выбраться на улицу.

Но он всем весом навалился на меня сзади, и как бы я ни сопротивлялась, сдвинуть его с места не удавалось.

— Да, тебе это нравится. Я знал, что ты грязная шлюшка, с того самого дня, как ты вошла в мой кабинет в этом платье.

Мой живот сжался, когда его рука поползла вверх, пытаясь высвободить мою грудь. Звук рвущейся бретельки платья заглушил стук моего сердца в ушах.

— Нет, Итан, — сказала я дрожащим, но твердым голосом. — Нет. Прекрати. Прекрати, — взвизгнула я, когда его рука скользнула в мой вырез.

— Идеальные, черт возьми, сиськи, — прорычал он, слегка отстраняясь, чтобы прижаться ко мне своим членом.

Но это дало мне достаточно пространства, чтобы развернуться, ударить его рукой в шею и отбросить на полметра назад.

— Любишь грубый секс, Кенни, детка? — спросил он, зловеще ухмыляясь.

Я развернулась.

До двери было всего метра два.

Я могла добежать до нее и закричать.

Но я развернулась слишком резко, подвернула ногу, и меня повело в сторону. Я упала, вскрикнула от боли в коленях и попыталась отползти, отчаянно пытаясь сбросить туфли.

Еще метр.

Так близко к спасению.

Но он был быстр и решителен.

Его рука схватила меня за плечо и толкнула. Может, он не рассчитал силу, а может, ему было все равно, но я упала лицом вниз, не успев увернуться.

Ослепительная боль пронзила мою щеку, когда я ударилась о пол, на мгновение перед глазами все поплыло, и я почувствовала, как он придвигается ко мне сзади.

Сзади.

И я знала, что за этим последует: расстегнутая ширинка, разорванные трусики, боль и воспоминание, которое останется со мной навсегда.

Не зная, правильный ли это ход, я перевернулась на спину и стала отбиваться от рук, которые тянулись ко мне, и с силой уперлась ногами ему в грудь, так что он охнул.

— Я сказала «нет», — выкрикнула я. Это был страдальческий, отчаянный животный крик, потому что в тот момент я была именно таким животным.

— Какая же ты строптивая, — прорычал он, хватая меня за бедра и впиваясь пальцами в кожу, пытаясь раздвинуть их, а я изо всех сил, на которые была способна, пыталась их сжать.

«Нет» не сработало.

«Нет» ничего не значило.

Наверное, и не значило никогда.

Но что еще я могла сделать?

— Я подам заявление в полицию, — сказала я низким, злобным голосом. Возможно, какая-то часть меня смирилась со своей участью, но в то же время я не хотела становиться жертвой. — Ты меня слышишь? Я встану с этого пола, позвоню в полицию, пройду тест на изнасилование, заставлю их просмотреть записи с камер наблюдения, и я тебя, мать твою, посажу.

Мой голос звучал так громко, что у меня болело горло и грудь, и я понимала, что кричу, и эта угроза была не пустой.

Я бы сделала все это.