Джессика Гаджиала – Каратель (страница 29)

Прошло всего минут пять, прежде чем всё произошло.

Мы дошли в разговоре до сестры Марии, а затем Габриэла спросила, что привело нас сюда.

Я могла бы соврать.

Это облегчило бы всем жизнь.

Но я не хотела.

Она была единственным настоящим родственником, о котором я знала. Я чувствовала, что должна быть с ней хотя бы честной.

Поэтому я рассказала ей.

— Ele te machucou? — спросила она, полностью разбитым голосом. — Ele te machucou?

«Он причинял тебе боль?»

— Нет, — ответила я твёрдым голосом, потянулась через стол и накрыла своей рукой руку Габриэлы, которая трепала коврик на столе. — Нет, вовсе нет. Ни разу. И никому другому он не позволял меня обижать, — добавила я. — Он просто… Не знаю, был ли у него план навредить мне или допустить к этому других. Это возможно. Но он никогда этого не делал. Наверное, я пробудила в нём очень маленькую человечную сторону. Потому что он не был хорошим, Габриэла, — сказала я, наблюдая, как при этом она слегка поморщилась, но я пока не могла называть её мамой. — То, что он делал с тобой, что он делал со многими другими женщинами на нескольких континентах. Я… я понятия не имела. Он никогда… — произнесла я, качая головой, чувствуя, как глаза снова щиплет от слёз.

— Он не давал ей почуять, каким дерьмом занимается, — поддержал Люк. — Я рассказал ей только после, ну, его смерти.

— А ты откуда знаешь?

Я сделала глубокий вдох, а затем поспешила рассказать, пока Люк не успел ответить. Я хотела быть честной. Но, знаете, чтобы меня не вышвырнули из этого дома.

— Люк тот, кто… находит плохих людей и убирает их с улиц.

— Я не коп, Эван, — произнёс он за моей спиной, и мне захотелось ударить его локтем, чтобы заткнуть, но моя мать смотрела слишком внимательно.

— Ты… как это называется… каратель.

Мне не пришлось смотреть, чтобы увидеть усмешку на лице Люка.

— Именно.

— Я знаю, он был ей как отец, — сказала Габриэла, полностью меня игнорируя, — но, надеюсь, он страдал.

— Он выбрал дорогу труса и выпил цианида, — парировал Люк, так небрежно относясь ко всему этому и напоминая мне, сколько тьмы он видел. Чёрт, это было выжжено на его коже.

— Не велика потеря, — сказала она, качая головой. Затем она потянулась ко мне, поглаживая мою руку. — Прости, Эвангелина. Я знаю, он был…

— Не надо, — я покачала головой. — Не извиняйся. Это он виноват, что всё это произошло.

— Хорошо. Хорошо, — ответила она. — Давай больше не будем о нём говорить. Давай поговорим о тебе.

И мы говорили.

Почти три часа.

Я никогда не встречала кого-то, кто хотел бы знать все малейшие, мельчайшие подробности моей жизни, начиная с первого свидания и заканчивая тем, на каких языках я разговаривала со своей верой, в своих мечтах, в своей жизни в Нейвсинк Бэнк.

И во время всего этого я чётко ощущала позади себя Люка, который слушал каждое слово, узнал об Эмануэле, который водил меня на местную ярмарку, купил мне цветочный венок и поцеловал меня в первый раз, когда мне было пятнадцать. И ещё Люк узнал, что я понятия не имею, чем хочу заниматься по жизни теперь, когда закончились путешествия.

Он знал обо мне практически всё.

— Уже темнеет, — сказала Габриэла намного позже, выглядывая в окно. — Вам стоит возвращаться, пока не вышли волки.

— Я же тебе говорил, — проворчал Люк, провоцируя меня на смех.

— Вы придёте ещё? Сможете остаться на день или два?

Я посмотрела через плечо на Люка, зная, что не мне одной принимать это решение.

— Мы можем оставаться сколько захочешь, Эван. Моя работа по мне не заскучает.

— Хорошо? — спросила Габриэла, полным надежды голосом.

— Хорошо, — с улыбкой согласилась я.

— Мы можем встретиться? В городе? Завтра?

— Идеально, — согласилась я. — Я хотела посмотреть город.

— Хорошо. Вот, — ответила она, внезапно вставая и хватая биту, которую держала за дверью. — Возьмите это, — сказала она, вручая биту Люку. — И защищай мою девочку.

Люк посмотрел на меня, в его глазах теплело… что-то, что я не могла объяснить.

— Я верну вам её целой и здоровой, обещаю.

После этих слов меня обняли так, будто я уходила на войну.

Затем так же обняли и Люка.

Что, опять же, было уморительно.

И мы ушли в ночь.

— Ты в порядке? — спросил Люк спустя пятнадцать напряжённых минут. Мы оба выдохлись, потому что услышали завывания, из-за которых нам одновременно захотелось перейти на быстрый шаг.

— Это было… тяжело, — призналась я, ища огни мотеля, всё ещё находящиеся вдалеке, но видимые.

— Значит, если Эмануэль был твоим первым поцелуем… — он затих и был явно развеселён.

— Мне было девятнадцать, — ответила я, пожимая плечами. — И он был из Испании. Это произошло на его лодке, — добавила я, качая головой от своей юной наивности. Как большинство молодых девушек, я думала, что это что-то значит. И хоть весь опыт был милым, в разы лучше историй большинства женщин, ничего не продлилось больше той ночи. Я была мрачной, недовольной девушкой, всё проведённое время в Италии, а затем в Камбодже, пока наконец не стряхнула всё это.

— Мило.

Люк не выдал никакой информации о своём первом разе, и, честно говоря, у меня было ощущение, что всё было совершенно запретно.

— Слава богу, — простонала я спустя тридцать минут, когда мы наконец-то вошли в номер мотеля.

Он ничем не был похож на мотель в Техасе. Не было никаких причудливых, современных цветовых схем или модных ванных аксессуаров. Краска на стенах была горчичного цвета. На полах лежала плитка. Кровати были заправлены до отказа. В ванной стояла душевая кабинка, туалетный столик, раковина и унитаз. Всё это было таким, как стоит у строителей в каморках, где всё дёшево, и домой написать не о чем.

Но всё было чисто.

И близко к тому месту, где нам нужно было быть.

И это был не мотель «Свободная любовь», который мы проезжала по пути и при виде которого Люк приподнял бровь.

— Это для проституток и бабников, — сказала я, объясняя, почему сразу прошла мимо. — В Бразилии огромная экономика, но здесь плоть всегда будет лучшей товарной культурой.

Это была печальная реальность страны, многих стран.

Но, к сожалению, в плане эпидемического детского и подросткового секс-рабства Бразилия уступала первое место только Таиланду. Я сама видела на улицах пятнадцати и шестнадцатилетних девушек, одетых так, что мне в мои двенадцать становилось некомфортно. Когда я поднимала голову на отца, чтобы задать вопрос, он гримасничал.

— Материальное неравенство в стране всегда хуже всего сказывается на женщинах и детях, — объяснял он. — Иногда, мама выходит работать на улицы, оставляя детей дома, а их похищают и продают в секс-рабство. Оттуда они никогда не выходят. Женские тела пользуются спросом. А при плохой экономике они продают единственный товар, которым обладают, чтобы в желудке была еда.

Может, это тоже должно было стать предупреждением. Может, такая душераздирающая, такая клиническая тема должна была заставить меня задуматься. Но я всё ещё была ребёнком, а затем время надолго похоронило этот разговор, пока не нашлась причина вспомнить о нём снова.

Как кто-то, кто много путешествовал и буквально делил хлеб с проститутками в тех странах, где это было легальной, безопасной и менее стыдной профессией, я не видела ничего плохого в женщине, которая торговала своим телом. Это был её выбор.

Однако, у детей выбора не было.

Меня тошнило от того, что люди зарабатывали на их несчастье.

— Хорошо, иди первая, — сказал Люк, бросая полотенце, которое попало мне в грудь, потому что я слишком сильно задумалась, чтобы обращать на что-то внимание. — Я за тобой.

И правда, будучи настолько уставшей, я ни за что не собиралась ложиться спать с таким липким и отвратительным ощущением. Видимо, я забыла об этой части своих бесконечных путешествий со своим от… с Алехандро. Ты всегда потный, липкий, немного грязный и всегда чётко осознаёшь этот факт.