Джесси Сутанто – Кто знал, что так выйдет (страница 44)

Но выходит так жалко, что Лиам меня даже не слышит. Он с открытым ртом смотрит на сцену, и черт его поймет, о чем он думает. Потом достает телефон, снимает блокировку и начинает быстро печатать, что-то бормоча себе под нос.

Спустя секунду из моей сумочки раздается вибрация пришедшего сообщения. Я не реагирую, только сильнее сжимаю ее во вспотевших ладонях.

– Чувачел десять, – говорит Джонас тихим – «говорю-вам-по-секрету» – голосом, – это девушка. И она учится в нашей школе.

По толпе проносится нарастающий шепот. Лиам продолжает яростно печатать. Мой телефон вибрирует снова и снова, сообщение за сообщением, но я не шевелюсь, я ничего не делаю, ничего не говорю, голос покинул меня.

– И вот когда я узнал, кто же именно этот Чувачел десять, я, – Джонас делает глубокий вдох, – влюбился в нее.

– О-о-о! – восклицает толпа.

Джонас улыбается и чешет затылок.

– Да-да, я влюбился, потому что, ну, вау! Вот это женщина. Любой феминист был просто обязан влюбиться, так ведь? Поэтому, конечно же, я поехал прямо к ней домой и так и сказал: «Кики Сирегар, стань моей девушкой!»

С тем же успехом можно было взорвать в спортзале фейерверк. Все одновременно начинают говорить, шум нарастает, словно волна, но мне плевать на это все, потому что я перевожу взгляд на Лиама, а он смотрит на меня, и в его глазах я вижу лишь шок от предательства. Все внутри болезненно сводит.

– Лиам…

Но Джонас еще не закончил, нет-нет.

– Это же как история про врагов-любовников, только в настоящей жизни. Вы же все знаете, как сильно Кики меня ненавидела. – Он смеется. – В первый же день школы она в меня вцепилась, не так ли, детка? – Он подмигивает мне. – Но любовь побеждает. Всегда. Что я могу сказать, я бессилен! Как я мог сопротивляться? Так что я просто обязан был сделать это. Должен был рассказать вам правду, потому что мне очень, очень стыдно, что я заварил всю эту кашу с «Чумной Кики». И вот здесь и сейчас я всем вам говорю: она совсем не чумная! Только немного резкая, да? – Джонас смеется. – Но не чумная. И ей уж точно не подобает прятаться в тени. Кто-то вроде нее заслуживает света прожекторов. Иди сюда, детка. Да здравствует моя прекрасная, дерзкая девушка, Кики!

Внезапно все глаза в помещении смотрят на меня. Вес их взглядов пригвождает меня к полу. Я практически чувствую их ожидание на вкус. Слышу, как бегают мысли в их головах. Они все ждут, что я кинусь на сцену, обниму Джонаса или даже поцелую и поблагодарю за такое романтичное признание. Они не знают, что он только что разрушил все, что я с таким трудом хранила.

Свой взгляд я не свожу с единственного по-настоящему важного человека:

– Лиам, я хотела тебе сказать, но…

– Ты… Чувачел десять – это ты? – Его голос дрожит, почти ломается, и я чуть не рассыпаюсь сама.

Каким-то образом заставляю себя кивнуть:

– Я могу все объяснить.

Лиам кривит губы, молча разворачивается и идет прочь. Все внутри кричит мне бежать за ним, но мои ноги приросли к полу – словно пятки буквально пустили корни и зарылись ими в землю, – и я лишь беспомощно смотрю, как он уходит.

– Детка-а, – зовет Джонас со сцены, все еще протягивая руку.

Все смотрят на меня сияющими глазами, уверенные, что только что увидели самую романтичную картину в мире, и вот это-то наконец вырывает меня из ступора: тот факт, что все они считают, что Джонас только что сделал нечто восхитительное, а не отвратительное. Стыд вскипает во мне, горячий, красный и густой. Я говорила себе быть терпеливой, тихой, покладистой, больше никогда не привлекать к себе внимания, больше никогда не навлекать на себя гнев своей новой школы, но все, чего я добилась, – это оказалась прямо в центре этого кошмара. Я не могу здесь оставаться, не могу слышать осуждающий шепот в толпе: «Почему она к нему не идет? Где ее благодарность? Она что, не знает, как ей повезло, что она встречается с Джонасом Арифином?»

Все это слишком слишком. У меня вырывается громкий всхлип, и я зажимаю себе рот рукой. Мышцы наконец-то приходят в движение, и я бегу прочь от толпы, прямо к выходу, едва различая что-то сквозь пелену слез. Все кончено, все отвратительно, а главное, я все это заслужила.

Глава 19

Оставаться в районе школы мне точно нельзя. Все очень скоро выбегут вслед за мной, чтобы продолжить упиваться моим унижением. В машину Джонаса я уж точно лезть не собираюсь, поэтому, вылетев из ворот «Синфы», я продолжаю бежать, что не так-то просто в платье-рыбке, не рассчитанном на свободу движений. И тем не менее я продолжаю ковылять вперед до самой главной улицы, где наконец-то останавливаюсь, чтобы вызвать такси.

«Такси приедет через четыре минуты», – сообщает приложение, чем вызывает у меня обреченный стон.

С таким же успехом может ехать целую вечность. Выбора у меня, впрочем, нет. Так что я стою, тяжело дыша, то и дело оборачиваясь на темный силуэт «Синфы» позади. Никто за мной не бежит. Но облегчения я испытать не успеваю, потому что телефон вздрагивает в моей руке. Уведомление от тиктока. Кто-то отметил меня на видео. Внутри меня загорается ужасающее предчувствие. Телефон вибрирует опять. И опять. Еще больше оповещений от тиктока. И от инстаграма[6]. И опять от инстаграма.

Не хочу смотреть на это все, но большой палец сам собой жмет на уведомление. Меня перекидывает на тикток с Джонасом, вещающим со сцены про Чувачела10. Потом камеру от сцены резко переводят на меня, стоящей в толпе с разинутым ртом.

Подпись гласит: «Самый недалекий человек в мире #ЧумнаяКики #ЛучшийПарень», вот только слово недалекий здесь значит не «глупый», нет, оно описывает человека, который не знает, где его место, кто считает себя лучше других. Вот как меня в школе видят. Как человека, который не ценит, что имеет.

Следующий тикток похож на предыдущий – Джонас и его речь со сцены. Подпись: «Плиз, ну как его можно не любить?! 😢#ЧумнаяКики»

Надо остановиться, я знаю, что мне нужно остановиться, но я жму на следующее оповещение, и на следующее.

«Что это сейчас было вообще #ЧумнаяКики»

«Да что он в ней нашел??? #ЧумнаяКики»

«Ржу, вы посмотрите на ее тупую рожу #ЧумнаяКики»

Экран внезапно темнеет, и на нем высвечивается имя «Элеонора Рузвельт Танувиджайя» вместе с иконкой трубки. Я даже не сразу понимаю, что Элеонора Рузвельт мне звонит. У меня нет никаких сил сейчас разговаривать, поэтому я нажимаю на красную кнопку, вот только у меня так трясутся руки, что попадаю я по зеленой.

– Ну нет! – вскрикиваю я.

Поздно.

– Чи Кики? – раздается из динамика голос Элеоноры Рузвельт. – Что происходит? Ты в порядке? У меня вся лента в тебе…

На заднем плане слышно Сару Джессику Паркер:

– Некоторые и Тетушек во всем этом тэгают…

Упоминание Тетушек добивает меня. Я ломаюсь и раскалываюсь, и весь мой стыд вырывается из меня бурным потоком.

– Да плевать мне на Тетушек! – ору я.

Элеонора и Сара Джессика резко замолкают, и их ошарашенная тишина меня только подстегивает.

– Как же я жалею, что вы вообще уговорили меня во все это влезть, и что я позволила вам Лиама втянуть, и… – Как же я сильно себя сейчас ненавижу, это невыносимо, меня захлестывает волнами нарастающей злости, унижения и скорби. Если бы я только никогда не поступала в «Синфу», если бы я только осталась в «Миньянге». Ничего бы из этого не случилось, если бы Шарлот не встретила Джорджа Клуни. И эта мысль, это осознание забивает последний гвоздь, но не в крышку гроба, а в сердце Элеоноры Рузвельт. – Лучше бы я никогда не знала твоего брата! – И на этой ноте я сбрасываю звонок. Подняв глаза, я понимаю, что мое такси приехало. Не знаю, сколько он уже тут стоит, но водитель таращится на меня через открытое окно. Игнорируя его ошарашенное лицо, я распахиваю заднюю дверь.

– Э, вы же не пьяная, я надеюсь? – говорит он, когда я сажусь. – Потому что если пьяная, то я вас никуда не повезу. Мне еще только не хватало, чтобы у меня в машине подростка вывернуло.

– Не пьяная я, – бормочу я и тут же разражаюсь безудержными рыданиями.

– Эм… – говорит водитель и громко сглатывает, но я продолжаю реветь, так что он вздыхает и заводит машину. К счастью, всю дорогу он молчит, так что единственным звуком в машине остаются непрекращающиеся всхлипы и треск моего разбитого сердца.

– Кики! Ты так рано, – окликает меня мама, когда я захожу в дом.

Она торопливо выскакивает из гостиной, сияя от радости, и я даже испытываю некое удовольствие, наблюдая, как ее брови подскакивают на лоб, а потом хмурятся. Я рада, что она не получила той картины, что ожидала. Что мы с Джонасом не вошли в дверь под ручку. Что ее мечта о дочери, которая встречается с выскочкой-миллиардером, разлетелась вдребезги.

– Что случилось? Ты… ты что, плакала?

Я с трудом втягиваю воздух в легкие, и тот факт, что я даже дышать не могу, не дрожа и не грозя снова разрыдаться, злит меня еще сильнее.

– Это ты во всем виновата. Ты запихнула меня в эту идиотскую школу, чтобы исполнить какие-то свои амбиции, и я тебя за это никогда, никогда не прощу, – шиплю я. Из глаз брызгают горячие слезы, и я пробегаю мимо мамы, не обращая внимания на поднимающегося с дивана папу, взлетаю вверх по лестнице и со всей силы захлопываю дверь, чтобы дать понять, насколько я зла. А потом закрываю ее на замок.

Спустя несколько секунд в нее стучат, потому что, разумеется, мои родители не понимают – или не хотят понимать, – когда им дают знак «Оставьте меня в покое». Так что я делаю единственное, что могу, – я ору им именно это. Когда они продолжают стучать, я подчеркиваю сказанное, швырнув в дверь подушку от дивана. После этого, к счастью, стук прекращается. Вздыхаю с облегчением и разочарованием (уже готова была сорваться на них по полной программе) и очень драматично падаю на диван. Я ожидала, что продолжу рыдать, но в моих глазах, кажется, закончились слезы, что очень некстати, потому что все эти скользкие эмоции внутри меня никуда не делись.