Джессамин Чан – Школа хороших матерей (страница 25)

Матери не вселяют в кукол ощущение безопасности. Если бы куклы почувствовали себя в безопасности, они бы перестали плакать. Инструкторы говорят им, что они должны умерить свое чувство безысходности. Оставаясь спокойными, они демонстрируют ребенку, что матери по силам все. Мама всегда терпелива. Мама всегда добра. Мама всегда дает. Мама никогда не выходит из себя. Мама — это буфер между ребенком и жестоким миром.

«Поглотите этот крик, — говорят инструкторы. — Впитайте в себя. Впитайте».

Каждая группа считает, что им досталось больше других, что их куклы вели себя хуже всех, что им попались самые жестокие инструкторы. Тактика какая-то нечеловеческая. Объяснения лишены смысла. Ничто из того, чему их учат, не имеет никакого отношения к реальной жизни.

Бет считает, что школа наняла социальных работников, у которых души нацистов. Если куклы наделены способностью чувствовать, то они реально чувствуют насилие в отношении себя.

— Социальные работники и есть самые настоящие нацисты, — говорит Лукреция. — Они их ближайшая родня. По крайней мере та, с которой я имела дело. — Она считает, что миз Каури — нацистка в теле цветной женщины. Таких в последнее время становится все больше.

Кукол-младенцев заставляли плакать, просто усаживая их на пол, куклам постарше инструкторы многократно давали шлепки. Куклы-тинейджеры выкрикивали фразы, исполненные ненависти: «Чтоб тебе гнить в аду!» — «Сдохни, ведьма!» — «Ты меня не понимаешь!» — «Ты мне не настоящая мать! Почему я должна тебя слушаться?» Куклу Хелен отправили в кладовку.

За обедом Фрида и ее одноклассницы вырабатывали стратегию. Соски-пустышки. Игрушки. Картонные книжки. Видео. Песни. Их настоящих дочерей нужно было отвлечь, когда они плакали. Почему они не могут использовать соски? Они подначивали Лукрецию, чтобы она задала этот вопрос завтра.

Фрида в изнеможении от всех этих попыток сидеть на корточках, присаживаться, догонять, выслушивать, давать, пытаться обратить досаду в любовь. Она залезает в кровать, когда свет еще горит, довольная тем, что она одна к комнате. Потом она вспоминает, что Хелен дома. Хелен сегодня будет спать в собственной кровати.

Миз Гибсон проводит последнюю проверку. Раздается вечерний звонок. Свет гаснет.

Если не считать истории с Хелен, побоев, слез и ее собственных отчаянных мыслей, то день начался с хорошей ноты. Инструкторы сказали: «Найдите ваших матерей», и Эммануэль сразу же направилась к ней. У некоторых кукол не получилось выполнить команду. Кукла матери-подростка подошла к Бет, кукла Бет — к Лукреции. Но Эммануэль узнала Фриду. Она ткнула пальцем в ее грудь и сказала: «Мамочка», и Фриду охватило какое-то смутное чувство. То ли радости. То ли гордости. Кукла не Гарриет, она никогда не станет Гарриет. Но она промежуточная ступенька. Фрида, если будет необходимо, наступит на голову куклы, на ее тело, сделает все, что потребуется.

На ужин в День благодарения в обеденном зале зажгли свечи. Исполнительный директор миз Найт проходит между столов, пожимает матерям руки, сдавливает локти, спрашивает у матерей имена и провинности.

— Вам нравится программа? — спрашивает миз Найт. — Привыкли уже? Куклы — невероятные, правда?

Когда все рассаживаются, миз Найт берет микрофон и просит матерей помолчать минуту, подумать о своих детях, которых сейчас нет с ними.

Матерям не нравится такой подарок. Будто они не знают, где они находятся и где должны находиться. От праздничных украшений им только становится хуже, уж лучше бы школа ничего не делала, думают они. Подсвечники стоят нетвердо, они сделаны из дешевого пластика. На каждом столе декоративная миска с миниатюрными тыквами — матерей предупредили, чтобы они не пользовались ими как оружием. На стенах висят бумажные гирлянды в честь первых поселенцев и индеек. Им подали сухую, почти неприправленную индейку с мучнистой начинкой и водянистым бататом. Разговор переходит от болей телесных к семейным традициям, к тому, что они готовили своим детям, где живут дети. У Фриды, у матери-подростка, у Бет и Робин дети остались со вторым родителем или с родственниками. Остальные дочери на попечении приемных семей.

Линда беспокоится — не останутся ли ее дети голодными.

— Вы не знаете тех, кто соглашается на временное попечение, — говорит она. — Люди делают это ради денег. — Она не знает, где живут приемные родители ее детей, не знает, сколько еще детей на попечении этой семьи, не дерутся ли ее дети с теми, другими, не дерутся ли в школе. Что касается воскресных звонков, то ей придется каждую неделю выбирать кого-то одного. Как к этому отнесутся остальные дети? Она просила социального работника разместить ее детей с испаноговорящими родителями. Она хотела, чтобы всех шестерых взяла одна семья. Чтобы те, которые постарше, заботились о малышах.

Бет рассказывает Линде о лесбийской паре, которая живет рядом с ней в Маунт-Эйри, они берут детей со специальными потребностями.

— Они — хорошие приемные родители, — говорит Бет.

— Бесполезно, — отвечает Линда. — Бес-полезно.

Фрида думает о деньгах. Частных школах и летних лагерях. Об уроках музыки и учителях. О путешествиях за границу. Обо всем том, что давали ей родители. Чем больше она слышит о бедности, тем сильнее ей хочется вырастить Гарриет в роскоши.

Миз Найт просит матерей встать и воздать благодарения. Первые матери, которые делают это, выглядят застенчиво. Одна мать благодарит Бога. Другая — Америку.

Родители Фриды сейчас, вероятно, находятся в доме ее дядюшки и тетушки в Берр-Ридже. Там соберется не меньше двадцати родственников. Фрида — старшая из всех двоюродных с материнской стороны, любимая внучка покойной бабушки. Она умоляла родителей не говорить про нее остальной семье, но мать, вероятно, нарушила обещание и рассказала одной сестре, которая рассказала трем другим, которые рассказали своим детям. Дядюшки и тетушки будут во всем винить ее родителей. Или ее степень по свободным искусствам. Или то, что она не окончила магистратуру, или то, что она не рожала до тридцати семи лет. Или то, что она вышла за европейца, и вообще, что это за имя такое — Гаст. Ей не следовало выходить за красивого мужчину. Красивым мужчинам нельзя доверять. Она жила слишком далеко от дома. Если бы она переехала домой, то родители помогали бы ей с ребенком. Проблема в тех решениях, которые принимала Фрида. Дядюшки и тетушки скажут своим детям: «Если ты когда-нибудь сделаешь что-либо подобное, я брошусь в реку».

Забывшись в своих самобичеваниях дочери из эмигрантской семьи, она не замечает, когда миз Найт подходит к их столику. Миз Найт передает микрофон Линде, которая благодарит школу.

— Всех вас. Мои новые сестры. Вы прекрасны. Все вы.

Микрофон передается из рук в руки. Благодарности за еду, за крышу над головой, за второй шанс.

Мать-подросток не отрывает глаз от тарелки. Она весь вечер молчала, ее занимает только клюквенный соус. Она просит, чтобы ее оставили в покое. Как-нибудь в другой раз. Но миз Найт не устрашить, она сует микрофон в руку матери-подростка.

— Дама, уберите этот микрофон от моего лица. Разве не достаточно всех этих долбаных правил?

— Мерил, следите за языком! Еще один такой проступок, и вы отправитесь на несколько недель в разговорный кружок.

Мать-подросток берет микрофон и говорит:

— Я благодарю за правду.

Она передает микрофон Фриде, та медлит, смотрит на Лукрецию — не подаст ли она какого знака. Лукреция изображает пальцами сердечко.

— Я благодарю за Эммануэль, — говорит Фрида, благодарная Лукреции за подсказку. — За мою куклу. Я имею в виду мою дочь. Мою драгоценную красавицу дочку.

За следующим столом одновременно встают три белые матери средних лет. Они передают микрофон друг другу после каждого сказанного ими предложения. Они благодарят миз Найт. Науку, прогресс. Инструкторов. Лукреция говорит Фриде, чтобы та обратила внимание на то, как улыбается им миз Найт. Может быть, эта троица и не матери вовсе, говорит Лукреция. Может, они работают на штат. Может, они кроты. Кто-то говорит: хорошо бы закидать их булочками. Но они не успевают воплотить эту идею в жизнь — вспышка пламени прерывает жополизные благодарности. Помещение наполняется запахом горящей пластмассы.

Допрашивают матерей, сидевших за столом, на котором вспыхнуло пламя. Просматривают записи с видеокамер. Хотя никто не может доказать, что пожар был рукотворный, или увидеть, кто перевернул свечу, на следующее утро появляются десятки новых охранников.

Новый охранник обеденного зала — моложавый краснолицый блондин с мягким, пухлым телом пьяницы. Сегодня их пятый день в мире женщин, и даже Линда, которая заявляет, что этот охранник самый белый из всех белых людей, каких она встречала, поглядывает на него кокетливым взглядом.

Матери немного разгибают спины. Они хихикают, заливаются румянцем, показывают пальцами, охранник столовой никак не реагирует. Вполне естественно, думает Фрида, что охранника ничуть не привлекают две сотни женщин, которые жестоко обходились со своими детьми.

Сегодня черная пятница[11], и матери брюзгливы и беспокойны. Им бы поспать допоздна, доесть вчерашние остатки, потратить деньги, которых у них нет.

Лукреция говорит, что им следует устроить какую-нибудь новую заварушку. Пусть им пришлют еще охранников.