Джессамин Чан – Школа хороших матерей (страница 24)
— Не думаю, что тебе стоит просить другую куклу.
— Но я ей не нравлюсь, — говорит Бет. — Я это чувствую. Что, если у нее такая личность? Что, если они дали мне порченую? Что, если она дурное семя?
Она начинает рассказывать Лукреции, как ее мать один раз назвала ее дурным семенем, как это изговняло все ее детство.
— Бет, серьезно, заткнись, — говорит ей Лукреция. — Из-за тебя мы все попадем в беду.
Фрида чувствует, как расслабляется ее грудь, когда они выходят. Ей хочется поскорее выйти на узкую улицу, войти в ее крохотный темный дом.
Хелен, соседка Фриды по комнате, уходит. Слухи начинаются на следующее утро у раковин в душевой. Кто-то говорит, что ее кукла-сын плюнула ей в лицо. Кто-то говорит, что ее инструкторы слишком строги. Кто-то говорит, что с ней случился шок, когда появились куклы, и она так и не пришла в себя. Сколько ей? Пятьдесят? Пятьдесят два? Матерям в возрасте трудно приспосабливаться.
Когда Фрида заходит в обеденный зал, все глаза устремляются на нее. Матери бочком подходят к ее столу, одаряют ее улыбками и комплиментами, предлагают принести еще чашечку кофе. Фрида отказывается говорить. Ей отчаянно хочется посплетничать, и ей хотелось бы использовать свою недолгую удачу, чтобы обзавестись новыми друзьями, но она должна соблюдать правила, кроме того, никто здесь не вызывает у нее доверия, к тому же по залу описывают круги женщины в розовых халатах.
— Мы должны уважать ее право на личную жизнь, — говорит им Фрида.
Этот ответ слишком уж ни о чем. Другие матери называют ее
— Наплюй на них, — говорит Лукреция. — К обеду они забудут про тебя.
Фрида слишком разнервничалась, она не может есть. Она передает Лукреции половинку своего рогалика.
Лукреция говорит, что уйти на второй день может только белая женщина. Если бы черная попыталась такое выкинуть, ее бы упекли в тюрьму, а может быть, пристрелили на дороге, а выставили бы все так, будто она покончила с собой. Несколько черных матерей за соседним столиком слышат ее и понимающе смеются.
— Я думаю, твоя соседка по комнате ленивая сука, — говорит Фриде Линда.
— Не думаю, что она на самом деле любит своего сына, — говорит Бет. — Представьте, что он будет чувствовать, когда узнает, что его мать неженка и дезертир. Штату следует заплатить за психотерапию этого бедняги.
Фрида высыпает пакетики сахара в кофе. Ей бы хотелось рассказать им о том, каким тоном Хелен разговаривала с миз Гибсон, как Хелен называла кукол чудовищами. Школа дала ей сына-куклу ростом в шесть футов, сложенного, как лайнбекер[10], гораздо выше и сильнее ее сына. Как она может его контролировать? Он не желал обниматься. Не откликался на имя, которое ему дали, — Норман. Называл Хелен старой, бледной, жирной и уродливой, требовал другой матери. Хелен сказала, что эта заумная учебная программа — психологическая пытка.
Миз Гибсон посоветовала Хелен умерить агрессивность. Быть более открытой. «Хелен, вы плохая мать, но вы учитесь…»
Хелен помахала пальцем перед лицом миз Гибсон. Какое отношение может иметь замена синей жидкости к воспитанию? Что это за камеры внутри кукол, датчики, биометрические глупости, что это за экзамены, система баллов, безумные учебные программы? Чему их здесь учат? Возможно ли вообще сдать экзамены по таким программам?
Миз Гибсон напомнила Хелен о последствиях, если она уйдет. Неужели она хочет оказаться в базе?
— Не думаю, что такая база существует на самом деле, — сказала Хелен. — Моему сыну семнадцать. Мы расстанемся максимум на год. После чего он найдет меня. Жаль, что я плохо подумала, прежде чем согласиться приехать сюда. Судья выразилась в том смысле, что у меня есть выбор, но выбор и это место вещи несовместимые.
Когда выключили свет, Хелен попыталась убедить Фриду уйти вместе с ней. За ней приедет ее племянница. Фрида может остановиться у Хелен, может присоединиться к Хелен в судебном иске, занять твердую позицию.
— Мы можем их остановить, — сказала Хелен.
Фрида ответила необходимыми в таких случаях банальностями о том, что Хелен имеет маяк надежды в лице своего сына, попыталась убедить Хелен продолжить программу, хотя и ненавидела себя за это искушение. Она представила, как появляется у дверей Гаста и Сюзанны, заставляет их пообещать, что они ни слова не скажут миз Торрес. Но это не решало проблему, а Хелен никогда не подаст иска. Никогда не обратится к прессе. Хелен сказала, что не боится оказаться в базе данных. Что ее адвокат оспорит это решение. Но Фрида знает: все это пустая болтовня.
После завтрака матери собираются на ступеньках «Пирса», смотрят, как племянница Хелен подъезжает на разворотный круг розового сада. Хелен провожают миз Гибсон и один из охранников. Сегодня она перенимает у Линды корону худшей матери, «самой отвратительной суки».
Матери шепчут: «В жопу ее». «В жопу все это».
Хелен смотрит на них и поднимает кулак. Некоторые матери машут ей на прощание. Другие тут же о ней забывают. Мать рядом с Фридой шмыгает носом. Хелен обнимается с племянницей, они обе смеются. Фрида напугана, удивлена тем, что после всего двух дней пребывания здесь звук отъезжающей машины может разрывать ей сердце.
Основываясь на модели «раз, два, три, обними-отпусти», матери обучаются разным видам привязанности. Объятие, которое передает извинение. Объятие, которое передает поощрение. Объятие, призванное успокоить после физической травмы. Объятие, успокаивающее душу. Разные крики требуют разных объятий. Матери должны научиться распознавать их. Миз Каури и миз Руссо приступают к демонстрации.
Лукреция поднимает руку.
— Клянусь, я внимательно смотрела, но эти объятия совершенно одинаковые.
Остальные матери соглашаются. Как они могут определить, с какой проблемой связан тот или иной крик, какое объятие отвечает тому или иному крику? Что это дает? Почему им просто не спросить у куклы, в чем проблема?
«Прямые вопросы — слишком большая нагрузка на ребенка», — говорят инструкторы. Мать никогда не должна делать того, что вызывает тревогу у ее чада. Матери должны обходиться без вопросов. Они должны включать интуицию. Должны знать. Что касается различий между объятиями, то тут матери должны учитывать намерение. Это невидимая эмоциональная работа, которую родители должны проделывать постоянно.
— Вы разговариваете со своими детьми через соприкосновения, — говорит миз Руссо. — Коммуницируете от сердца к сердцу. Что вы хотите ей сообщить? Что ей нужно услышать от вас?
Из соседнего класса доносится хлопок, за которым следуют вопли, окрики. Миз Руссо говорит, что они не хотят напоминать матерям о прошлых грехах или стимулировать скрытую склонность к насилию, но занятия на выработку привязанности должны иметь черты подлинности. Чтобы научиться обнимать для утешения при физической боли, нужно причинить эту боль.
Инструкторы бьют кукол по рукам. Если кукла плачет недостаточно громко, они хлещут ее по лицу. Мать-подросток загораживает свою куклу телом. Лукреция кричит, чтобы они прекратили.
Инструкторы работают методически, игнорируя протесты матерей. Миз Руссо удерживает куклу, а миз Каури хлещет ее. Звук ударов кожи по коже реален. Боль реальна. Фрида закрывает глаза Эммануэль. Инструкторы, вероятно, злобные старые девы. Тайные убийцы кошек. Она бы горло перегрызла тому, кто позволил бы себе такое в отношении Гарриет. Она никогда не видела, чтобы ребенка, едва начавшего ходить, били по лицу. Разве что отец иногда шлепал ее через одежду. А мать, если что, била по рукам.
— Отпустите ее, Фрида, — говорит миз Руссо.
— Зачем вы это делаете?
— Нам нужно научить вас.
Эммануэль прячется за Фридой.
— Больно будет совсем недолго, всего секундочку, — говорит Фрида. — Это такая игра. Я с тобой. Мамочка о тебе позаботится. Прости. Прости, пожалуйста.
Она морщится, когда миз Каури хлещет куклу по лицу.
Эммануэль кричит резче Гарриет, более настойчиво и угрожающе. Фрида удлиняет объятие до пяти секунд, потом до десяти. Ради Гарриет она позволит кукле кричать ей в ухо. Ради Гарриет она готова повредить себе слух. Она поражается тому объему жидкости, который вытекает из глаз куклы, из ее носа и рта, бесконечный поток без видимого источника, в теле словно спрятан фонтан.
Воротник и карман Эммануэль вскоре пропитываются слезами. Куклы плачут дольше и громче, чем настоящие дети. Они плачут без остановок. Они не устают. Их голоса не хрипнут. Они вырываются из материнских объятий, обнаруживая для себя базовую животную радость чистой свободы. Плач физической боли переходит в плач страсти, когда они включают свои голоса на полную мощность, создают купол звука, от которого у Фриды возникает желание плакать кровавыми слезами.
Проходят часы. У инструкторов на головах наушники. На ланч они обрывают плач кукол на полузвуке, рты остаются широко разинутыми, горла у них красные, влажные и пульсирующие. Когда матери возвращаются с ланча, куклы возобновляют свой рев с того же места.