Джесс Уолтер – Всё слишком далеко зашло (страница 39)

У сцены «Тонатиу» охранники, извиняясь, торопливо проверяли бейджи и билеты, осматривали поясные сумки и рюкзаки, и люди проходили через ворота под массивной черной Чаканой – крестом инков. Бетани показала свой пропуск, и ее направили по тропинке между заграждениями из стальных стоек, похожими на ряды велопарковок, к небольшой огороженной лужайке сбоку от сцены, где на пледах и складных стульях уже сидели музыканты, их подружки, техники и случайные халявщики.

На сцене бородатый мужчина с голым торсом, в кожаных легинсах и с нарисованной на лице красной маской Бэтмена, сунув руки в задние карманы, страстно убеждал публику соблюдать установленные часы тишины, сортировать мусор и сообщать о проблемах в медпункт.

– И на этой ноте, – сказал он, – дорогие друзья, возлюбленные, будущие возлюбленные, собратья по вере во всеобщую любовь и единение… пожалуйста, поприветствуйте: «Буферы».

Даг рассказал ей, что хоть группа на самом деле называлась «Сабвуферы», но однажды на выступлении они шутки ради объявили себя как «Буферы», чем сразу завоевали признание слушателей, которые потом начали активно скачивать их треки. С тех пор это стало частью их образа.

– Название, в смысле, – пояснил он. – Не сам буфинг.

Дагу было сорок, почти на пятнадцать лет больше, чем его коллегам по группе. Когда «Сабвуферы» переехали из Колорадо в Портленд, он начал давать уроки игры на басу одному из парней, и его пригласили присоединиться к группе после того, как Даг познакомил ребят со своим увлечением: он любил возиться со старым бас-синтезатором Roland TB-303, изменяя его звучание так, чтобы басовая линия была одновременно и приятно-попсовой, и дерзкой. Получался саунд, который, по его словам, отсылал к техно восьмидесятых, старому эйсид-хаусу, немецкому трансу и бельгийскому рейву. Как-то раз, в порыве вдохновения, он попробовал замедлить этот бит, и вышло то, что он сам называл «фанково-фолковой, минималистичной, фламандской танцевальной электронщиной на прозаке».

– Э-э-э, ясно, – сказала Бетани, не поняв ни слова, кроме «восьмидесятые».

Но вот в чем дело: ей нравились «Сабвуферы»! Их музыка была единственным, что хоть немного успокаивало ее в последние несколько дней. Все остальные группы звучали для нее одинаково – один трек плавно перетекал в другой, и от их монотонных, механических ритмов она только больше тревожилась. У «Сабвуферов» бит был медленнее, мягче, фанковее, более завораживающий, с налетом фолка, а когда подключался вокалист, музыка приобретала почти неземное звучание, и пульс Бетани замедлялся. Может, в этих робких, псевдофутуристичных басовых линиях Дага она слышала отголоски его старых песен – светлых, жизнеутверждающих гитарных мелодий, которые он играл ей в те пять лет, что они были вместе. Музыканты в группе играли слаженно, но воедино все объединял худенький вокалист со своим тонким, воздушным голосом, хоть Бетани иногда и казалось, что его самого может сдуть со сцены порывом ветра, словно перекати-поле. И все равно она гордилась Дагом, который каким-то образом сумел вырасти из вечного ребенка в мамочку группы: пожертвовал ребятам свой фургон для перевозки инструментов, следил за их «финансами» и старался предостеречь молодежь от тяжелой химии.

Музыканты неторопливо вышли на сцену, взяли инструменты, встретились взглядами и, кивнув друг другу, заиграли; трое молодых ребят стояли на переднем плане, а Даг держался особняком, на своем маленьком ритм-островке с басом и синтезатором. Музыка сразу же накрыла Бетани, и ей стало легче. Что еще нравилось ей в «Сабвуферах», так это то, что они делали паузы между песнями, в то время как большинство других групп превращали свои выступления в бесконечные техно-попурри. Бетани сидела на складном стуле рядом со сценой и, закрыв глаза, покачивала головой и постукивала ногой в такт. Прямо за ограждением, отделявшим ее от толпы, люди танцевали всеми мыслимыми способами, словно они вернулись во времена Grateful Dead[43], одни вертелись на месте, как дервиши, другие тянули за невидимые канаты, женщины кружились так, что их сарафаны взлетали, открывая взгляду легинсы, а бородатые мужчины кивали головами, как клюющие зерна куры. Несколько человек, стоявших в ряд, крутили на голых талиях хулахупы. Мало кто из них попадал в ритм, но эта неловкость была по-своему очаровательна. Как ни странно было оказаться здесь, Бетани нравилось, что на фестивале почти не чувствовалось осуждения. Ты реинкарнация мезоамериканского шамана, лишенная чувства ритма? А я буду танцевать в костюме енота. Ты разрисуешь тело от макушки до пят? А я сбегу от детей на пару дней, чтобы прятаться в палатке и рыдать, пока не обессилю.

И все же Бетани чувствовала себя не на своем месте. Старше, трезвее – она ощущала себя именно той, кем и была: сбежавшей домохозяйкой, оставившей детей с чрезмерно религиозным мужем или – если Шейн вдруг решит ее искать, в чем она, впрочем, сомневалась, – отправившей детей к своему сварливому пожилому отцу-затворнику в лес. Она невольно улыбнулась, представив эту маловероятную картину: ее рассеянный папаша, который в последнюю встречу даже не знал возраста своих внуков, вынужден терпеть бесконечные вопросы Ашера и постоянные перепады настроения Лии.

Но вдруг эта мысль заставила ее похолодеть. Подождите, а какое сегодня число? Если Анна и правда отвезла детей к дедушке, то не забыла ли дочь взять с собой прокладки? Если у ее старика и не было чего-то на его богом забытом ранчо, так это женских средств гигиены. До сих пор месячные Лии были такими же нерегулярными, как и у самой Бетани в тринадцать. Ее снова захлестнуло чувство вины (С детьми все в порядке, с детьми все…), но как раз в этот момент очередная песня «Сабвуферов» достигла туманного крещендо, и рефрен в ее голове сменился на: что же я наделала?

Последние полгода выдались мучительными по тысяче разных причин: переезд в Спокан, болезнь и смерть Селии, невозможность найти работу в Спокане, кроме подработки учительницей на замену, попытки Шейна приобщить всю семью к Церкви Благодатного Огня (только Лия проявляла к ней хоть какой-то интерес, но главным образом из-за влюбленности в сына пастора, Дэвида-младшего). Нет, этот год целиком и полностью подкосил Бетани. Сошла ли она с ума, раз приехала сюда? Может, связи с реальностью теперь разорваны окончательно?

Бетани закрыла глаза и попыталась снова позволить музыке успокоить ее. Она утонула в ванилистом запахе хвои, звуках толпы и ангельском голосе вокалиста «Сабвуферов», вытягивавшего долгие гласные. Она чуть покачивалась, и время текло вместе с их спокойным сет-листом, пока вдруг Бетани не услышала:

– Спасибо. Мы «Сабвуферы». Или «Буферы». Как вам больше нравится. – Певец кивнул в сторону, где сидела она: – А следующая песня – от нашей подруги, Бетани Кинник.

Ее девичья фамилия – о, какое это было чувство свободы! Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы, и послышались знакомые аккорды – группа заиграла ее песню, вкрадчивую и зловещую «Ты мне не верь». Песню о разрушительной силе маниакальной любви она написала после того, как съездила с Дагом в один из его первых туров, в 2008 году, когда тогдашняя его группа была на своем пике – в том смысле, что иногда они могли позволить себе останавливаться в отелях во время гастролей.

Ты мне не верь, – так начинался припев, – Я не друг, а зверь / Я пришел владеть / Понимаешь ведь? / Сердце в карман / Там его дом / Руки в кольцо / В ладони ладонь / В вечных объятиях / С тобою уснем.

Вокалист «Сабвуферов» своим высоким, воздушным голосом придал ее строкам еще более призрачный оттенок, словно лирический герой предсказывал собственную гибель. Бетани посмотрела на танцоров: большинство уже перестало кружиться и тянуть за невидимые канаты, теперь они просто смотрели на сцену, будто в театре. Какую гордость она испытала! Это же моя песня! И талантливая аранжировка Дага – филигранно выверенные переборы гитары, гармоничный припев, звон тарелок, похожий на звук бьющегося стекла, – вызывала у нее гордость за них обоих.

Музыка стихла под аплодисменты и крики фанатов, и певец тихо произнес:

– Спасибо вам, ребята.

Он указал открытой ладонью на маленькую зону сбоку сцены, где подружки музыкантов сидели на пледах и складных стульях. Бетани смущенно улыбнулась и помахала рукой Дагу, а тот приложил руку к сердцу и протянул в ее сторону.

Кто-то в толпе, очевидно, тоже оценил песню, потому что оттуда вдруг раздался голос: «Бетани!» Сперва она растерялась и обернулась, вглядываясь в обкуренные и разрисованные лица по другую сторону ограждения. И снова: «Бетани!» Голос был знакомым, но доносился будто из совершенно другого мира.

Справа, у края танцующей толпы, завязалась какая-то суета – кто-то проталкивался вперед, – и то, что Бетани увидела дальше, отказывалось укладываться у нее в голове: ее отец пытался перелезть через шестифутовый забор из рабицы, отделявший «вип-зону» от танцоров и людей с хулахупами. Два охранника уже спешили его остановить. Им мешали пожилой индеец в бейсболке и бородатый мужчина в расстегнутой рубашке и шляпе-хомбурге – они пытались оттащить охранников, когда Рис, взобравшись-таки на забор, снова крикнул: