Джесс Уолтер – Всё слишком далеко зашло (страница 38)
– Я про них не слышал, но… – Джеф глянул в сторону палатки, – желающих отправиться в трип сейчас негусто, а раз «Сабвуферы» выступают на сцене «Тонатиу» уже через… – он сверился с дорогими на вид серебряными часами, – сорок минут, то пойдемте, я вас проведу.
Бетани села в спальнике, тяжело дыша и дрожа от холода. Мерзкое, колющее чувство снова накрыло ее, пришло вместе с ознобом, теснотой в груди, подергиванием мышц и ощущением, что ее вот-вот просто-напросто вытряхнет из собственной кожи. О чем она вообще думала? Оставить детей и умчаться в глухой лес на музыкальный фестиваль со своим бывшим? Она правда думала, что это ей поможет? Что станет меньше тревоги? Меньше тоски? Это было все равно что лечить ожог горелкой. Приступы паники возвращались с перерывами с тех пор, как умерла ее мама, больше месяца назад. Психотерапевта Бетани потеряла, когда уволилась из школы и ее страховка была аннулирована, и теперь она не знала, что делать. Когда накатывал приступ, тревога вырастала стеной, за которую было невозможно заглянуть. И, как выяснилось, от панических атак нельзя просто сбежать – даже если уйти в лес.
Она опустила голову между коленей и попыталась дышать. Глубокий вдох – задержка. Медленный выдох. Задержка. (
– Эй, Би. – Круглое лицо Дага появилось в проеме палатки. – Поспала немного?
Бетани подняла голову. Она была рада, что он здесь.
– Опять началось, – услышала она свой голос, тихий и хриплый.
– Ох, Би, мне так жаль.
Он забрался в палатку и протянул ей руку, но приближаться не стал. Ей все еще было непривычно видеть Дага таким: некогда худощавый, весивший не больше пятидесяти килограммов, парень со светлыми дредами превратился в лысого мужчину средних лет весом под центнер. Но глаза были все те же – добрые.
– Может, отвезти тебя в больницу?
– Не надо. Я справлюсь. – Она взглянула на часы: – Разве тебе не пора на сцену?
– Скоро, да, – кивнул Даг. – Мы как раз настроили аппаратуру. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, прежде чем мы начнем.
Несмотря на весь ужас – смерть мамы, новую церковь Шейна, проблемы дома, нервозность, панические атаки, бессонницу, ее сомнительные решения и этот безумный музыкальный фестиваль, – Бетани правда была благодарна Дагу за его заботу. И уважение.
Четыре дня назад, так и не сумев заснуть, накачанная кофеином и адреналином, она присела у кровати Лии и разбудила ее. Было полседьмого. Шейн на рассвете уехал в Бастион – готовиться со своими дружками-головорезами к грядущей священной войне, и Бетани прошептала дочери, что тоже уезжает – на несколько дней, в Канаду, послушать, как написанные ею песни исполняет группа отца Лии, и что никому нельзя об этом рассказывать. («Если не спросят напрямую, то ты не врешь, а просто недоговариваешь».) В морозилке был недельный запас обедов, в ящике стола лежали списки для чтения, а на случай, если Шейн вдруг пустится за ней в погоню, в зимнем сапоге Лии она спрятала инструкцию для Анны о том, куда отвезти детей. Затем она поцеловала дочь, велела снова засыпать, оставила Шейну короткую записку («Мне нужно побыть одной. Пожалуйста, не ищи меня»), схватила паспорт и заранее собранную сумку и выскочила за дверь – через дорогу уже ждал Даг в стареньком отцовском «файрберде» семьдесят второго года, который он кое-как, но с любовью отреставрировал. Она запрыгнула в машину, и они сорвались с места, прямиком к канадской границе. Дорога была чудесной – теплый весенний день, окна наполовину опущены, в салон врывается свежий воздух, в магнитофоне старые кассеты
В ту первую ночь они разбили палатку рядом с другими ранними пташками в лагере для артистов и их команд. Бетани все еще испытывала опьяняющее чувство свободы, будто продолжала мчаться в машине с открытыми окнами, – чистую эйфорию. Впервые за десять лет она покурила травку, из трубки в форме маленького «фольксвагена жука», всего одну затяжку, чтобы вспомнить, как она обжигает горло, и доказать самой себе, что теперь она свободна от пуританских правил Шейна. Она позволила женщине из соседней палатки – мощному вихрю хипповской энергии, представившейся как Мама Килья («Богиня луны, любовь моя», пояснила та), – нарисовать полумесяцы на обеих щеках и наслаждалась компанией чудаков, собравшихся вокруг костра, который для них развел Даг (правда, когда они решили пожарить на огне маршмеллоу, Бетани отказалась предварительно замочить их в растворе марихуаны, как сделало большинство). Вечер был волшебным: гитаристы играли по очереди, звезды горели над ними ярко и упрямо, а прохладный горный ветер загонял всех под одеяла, и Бетани удалось заглушить свое чувство вины, устроившись между Дагом и пышной Мамой Кильей, и они втроем, хихикая, грелись у огня. Той ночью, лежа в одной палатке, она даже позволила Дагу поцеловать ее… И именно тогда у нее случилась первая паническая атака.
Что она вообще тут делает? Она уже давно не та, кем была раньше. И что бы она чувствовала, если бы Лия поступила подобным образом? Она начала плакать, хватая ртом воздух.
Даг сел рядом:
– Все в порядке, Би?
Она заставила его пообещать больше не давать ей наркотики.
– Я же не
– Да, я понимаю! Просто… я больше так не могу. И это… – она указала на их спальные мешки, – я не уверена, что хочу этого. Я… я не знаю. – Она зарыдала. – Прости, Даг, но… я просто… я…
Она не успела договорить.
Даг положил ладонь ей на лоб.
– Би, тебе не за что извиняться. И я бы никогда не стал на тебя давить. Надеюсь, ты это знаешь.
Она знала. И, немного успокоившись, в конце концов заснула, тихо бормоча под нос, как мантру, то, в чем убеждала себя каждую секунду с тех пор, как покинула дом:
Даг протянул ей бутылку воды.
– Спасибо, – сказала она. – Иди. Я сейчас подойду.
– Когда будешь готова, иди в ту зону сбоку от сцены. Помнишь, где она?
– Да.
– У тебя есть пропуск за кулисы?
Она подняла свой бейдж, чтобы он видел.
– Отлично. Мы сыграем «Ты мне не верь» прямо перед выходом на бис.
– Это правда не сон?
Он спародировал низкий голос диджея:
– Парни говорят, это хит, Би.
Она рассмеялась.
– Давай, Даг. Я скоро приду.
Он вылез из палатки. Бетани, в лосинах и толстовке, выбралась из спального мешка и выключила небольшой аккумуляторный обогреватель, стоявший под металлическим столиком между их спальниками. От других участников она узнала, что фестиваль «Пайтити» традиционно проводился с конца апреля по начало мая и был приурочен к празднику инков в честь сбора урожая –
Но весной в Канаде было сыро и холодно, и примерно так же было на душе у Бетани в последние пару дней. Порой она не могла понять, от чего дрожит – промозглого воздуха или тревоги и недосыпа. Конечно, отмечать шестисотлетний южноамериканский праздник урожая в канадских лесах было просто смешно. Но полная абсурдность этого заставила ее задуматься о своей собственной жизни: было ли это страннее, чем то, что ее семья оказалась в плену у переработанного, трактованного слишком буквально, двухтысячелетнего ответвления древней ближневосточной религии? До того как Шейн, словно лягушка, обманом сваренная в медленно закипающей воде, обратился к Богу, вера была для нее чем-то личным – голосом в голове, который, казалось, шел откуда-то извне, даря ей чувство смысла, возможность испытать нечто большее, нечто объединяющее и тихое, мирный путь за пределы собственного «я», подальше от наркотиков и алкоголя, прочь от одиночества и неуверенности ее юности. Когда она, по настоянию матери, сходила на пару встреч Анонимных наркоманов, то обнаружила, что находит утешение в сдержанных унитарианских убеждениях Селии и даже в восторженно-фанатичной вере Шейна.
Но путь, по которому пошел Шейн, – тот, что в конце концов привел его в Церковь Благодатного Огня и Армию Вечного Света, – не был «тихим». И уж точно не был «мирным». Шейн помешался на теме конца света, а пастор Галлен описывал свою церковь как «трепещущую невесту, украшенную к возвращению нашего Царя». Вся эта смесь параноидальной мужественности и апокалиптического христианского абсолютизма, темный союз страха и тестостерона, изменили Шейна. Но, если быть честной, желание сбежать с цирком возникло у Бетани
Бетани надела пальто, шапку и перчатки и отважилась выйти из палатки.
Каждый раз, выбираясь наружу, она вспоминала сцену из «Волшебника страны Оз», где Дороти выходит из черно-белого домика в странный мир, полный красок. Ей даже стало любопытно, как назвала бы все эти причудливые оттенки Лия.