Джесс Уолтер – Всё слишком далеко зашло (страница 20)

Кинник наклонился вперед:

– При всем уважении, шериф, но речь не только об опеке. Моих внуков украли и увезли в лагерь ополченцев. Им может грозить опасность.

– С чего вы это взяли?

– Ну… – Кинник указал на свой синяк под глазом. – Даже не знаю.

– Это вы говорите, что они в опасности. Говорите, что их мать просила за ними приглядеть. Что эти ублюдки на вас без причины налетели. А как вы думаете, что они мне скажут, когда я туда приеду? Они скажут, что отец сам их попросил посидеть с детьми. Может, вообще заявят, что вы первым начали. Вели себя агрессивно.

Кинник сунул руку в карман:

– У меня есть записка от их матери…

Шериф поднял руки:

– Прекрасно. Записка от мамочки. А теперь ответьте мне, что скажет их отец, когда я спрошу его мнения, мистер Кинник? Скажет ли он, что угрозу здесь представляете только вы?

Кинник бросил взгляд на Чака. Выражение лица и поза бывшего копа изменились. Он откинулся на стуле и, прищурившись, пристально смотрел на шерифа.

– Ты же прекрасно знаешь, о ком мы говорим, – сказал Чак. – Об этой армии чокнутых сектантов, марширующих с пушками, как на параде в рейхе.

Красная краска перешла с шеи шерифа на его лицо, но он все равно растянул губы в широкой улыбке:

– Конечно, я знаю. Я знаю пастора Галлена. Он честный человек. Ветеран. И Дина Барриса я знаю. И да, мне прекрасно известно про Бастион. Мне известно, что каждый чертов раз, когда я приезжаю туда – потому что сосед жалуется на пальбу или кому-то снова мешают тренировки в лесу, – я встречаю там кучку богобоязненных, законопослушных ребят, членов моей общины, которые, может, и плюются при словах «федеральное правительство», но уж шерифа в таких местах, как это, уважают до усрачки. Шерифа, который – замечу – победил на первичных выборах от республиканцев с перевесом в жалкие шестнадцать голосов. И кого я обошел? Парня без капли опыта работы в органах, призывавшего народ к вооруженному мятежу. Так что если ты до сих пор не понял, то объясню еще раз: эти «чокнутые» – серьезная политическая сила в этом округе. А вот ты и мистер Сломанная Скула, уж простите за прямолинейность, здесь никто.

Чак все еще прожигал взглядом шерифа Глена Кэмпбелла.

– А теперь, если у вас все, – шериф указал на свой пустой стол, – у меня много работы.

Когда они покинули его кабинет, улыбающаяся секретарша пожелала им «хорошего денька».

По дороге к машине оба не проронили ни слова. Чак был погружен в раздумья.

– Гребаный трус, – наконец сказал он. – Потакает этим ушлепкам, марширующим по лесу со своими пукалками. Возомнил себя дрессировщиком гремучих змей.

Они забрались в пикап.

– И что теперь? – спросил Кинник.

Чак покусывал щеку и сопел, будто решал в уме какую-то математическую задачу. Потом он огляделся и спросил:

– Могу я задать вопрос, Рис?

– Конечно, – ответил Кинник.

Чак вытащил связку ключей, перегнулся через колени Кинника и открыл бардачок. Оттуда он вытащил маленький черный футляр, набрал цифры на кодовом замке и достал черный пистолет.

– Пользовался когда-нибудь этой штукой?

В свой первый день в лесу, двадцать восьмого января 2017 года, Кинник занес в дом две вязанки дров. Он купил их в продуктовом магазине по дороге из города вместе с – как ему тогда казалось – провизией на месяц вперед. Войдя, он скомкал газету, засунул ее за кованую дверцу старой дровяной печи, положил туда же несколько щепок для растопки и зажег спичку. Температура за окном и внутри была двенадцать градусов по Фаренгейту[28]. Кинник уже какое-то время обустраивал свое жилище – заделывал щели в окнах, чистил привезенную мебель, потихоньку перетаскивал книги, ложки с поварешками и одежду из съемной квартиры в Спокане. И вот первая затопленная им печь ознаменовала окончательный переезд.

Огонь разгорелся, и Кинник открыл заглушку дымохода, но оказалось, что какие-то предприимчивые стрижи свили в трубе гнездо, и сухие ветки тут же вспыхнули. Кинник наблюдал в окно, как искры дождем сыплются на заснеженное поле вокруг дома. Он был рад, что крыша сделана из жести, иначе она наверняка загорелась бы. Но вскоре из трубы повалил дым, и заброшенный дом из шлакоблоков начал прогреваться. Кинник вышел на улицу, дошел до ручья, наломал там льда и наполнил им два небольших кувшина. Вернувшись, он высыпал лед в стоявшую на плите кастрюлю и вскипятил себе питьевой воды, чем был очень доволен. Скоропортящиеся продукты он закопал в сугроб – предварительно крепко завязав пакеты – и, когда солнце село, расстелил на полу спальный мешок, включил фонарик и принялся читать «Уолден, или Жизнь в лесу» – уже во второй раз с тех пор, как задумал свой немыслимый побег от мира.

Когда я писал эти страницы – вернее, большую их часть, – я жил один в лесу, на расстоянии мили от ближайшего жилья, в доме, который сам построил на берегу Уолденского пруда в Конкорде, в штате Массачусетс, и добывал пропитание исключительно трудом своих рук. Так я прожил два года и два месяца.

Именно в этот момент Кинник понял, что у него гости. Он поднял голову. Под крышей скреблись чьи-то коготки. Поднявшись по узкой лестнице, он посветил в открытую дверь чердака и столкнулся нос к носу с лихой бандой глазастых енотов, которые, очевидно, устроились там на ночлег. Черт. Нет ничего хуже енотов. Во время уборки Рис находил в доме их экскременты, но он и не подозревал, что еноты возомнили себя здесь хозяевами. Ну что ж. Утро вечера мудренее, подумал он. Но зверьки носились по дому всю ночь – дрались, возились, рычали и хихикали. Перед самым рассветом Кинник услышал шум снаружи и, выйдя на улицу, обнаружил, что его новые соседи уже встали и завтракают – лакомятся мясом, мерзлым картофелем и молотым кофе, – еда, которую он по глупости оставил в сугробе, была злостным образом выкопана, а вокруг валялись разорванные пакеты.

Кинник громко хлопнул в ладоши. Засранцы в масках посмотрели на него с явным безразличием. Какие-то проблемы? Кинник побежал на них, но еноты не сдвинулись с места. Он попробовал бросить в них камень, но они лишь продолжали жевать. Один енот с отгрызенным ухом даже не поднял морды – был слишком занят, пытаясь открыть банку маринованных огурцов с укропом.

Наконец Кинник притащил лопату и замахнулся на главаря стаи, тот зашипел, зарычал, но стал медленно отступать, сжимая в жадных лапках упаковку нарезанной ветчины. Кинник еще раз замахнулся лопатой, на этот раз задев бедного одноухого енота, вцепившегося в неподдающуюся банку с соленьями. Атакованный зверек в замешательстве бросил огурцы и рванул прочь, а остальные быстро ретировались за ним. Битва с енотами длилась минут десять, но когда Кинник осмотрел добычу – еда понадкушена, упаковки разорваны, – то понял, что от его провизии почти ничего не осталось. Они даже попробовали кофе (но, видно, предпочитали более легкую обжарку). Маринованные огурцы, немного кетчупа, литр апельсинового сока – спасать было особо нечего. Что ж, по крайней мере, непортящиеся продукты он положил в…

Вот дерьмо.

Кинник бросился в дом и обнаружил, что три других енота уже на кухне и снова едят без него – поглощают его хлеб, его гранолу, его ореховую смесь, его шоколадные пирожные с маршмеллоу, которые он в последний момент положил в тележку в магазине – не смог устоять перед любимым лакомством детства.

Он сел на пол и стал наблюдать, как его беспечные соседи заканчивают трапезу. Они не сводили с него глаз-бусинок, а их маленькие, почти человеческие пальчики крошили бискит и шоколадную глазурь. Два енота поменьше, шипя, дрались за последнее пирожное.

– Не волнуйтесь, – сказал Кинник. – Я куплю еще.

Он подумал о своем отце, Леонарде, с гордостью прожившем большую часть своей взрослой жизни в Сиэтле – как бы в упрек этому самому дому, этому месту. После увольнения из флота Леонард Кинник женился на матери Риса и устроился работать управляющим жилым фондом в городе, а позже – на гольф-поле. Дом своего отца в лесах Восточного Вашингтона Леонард называл «черным ходом в ад». Рис даже немного жалел, что отец не видит, в какую передрягу попал его сын; Леонард всегда смеялся громко, с хрипотцой, и, узнай тот о конфузе Кинника, отцовский раскатистый хохот уже давно бы гремел на весь дом («Риси, ну о чем ты только думал?»). Леонард счел бы безумием переезд в дом его старика на Хантерс-роуд. Его отец, Эмрис, дед Риса, перевез семью сюда из Окленда, когда потерял работу на верфи после Второй мировой войны. Его жена и двое сыновей, Леонард и Пит, не нашли счастья в глухих лесах на востоке Вашингтона, где Эмрис намеревался устроить овцеводческое ранчо вроде тех, что веками кормили род Кинников в Шотландии и Уэльсе. Отцу Риса тогда было всего пятнадцать, но он считал себя городским парнем и совсем не впечатлился ни захолустьем округа Стивенс, ни отцовской мечтой о пасторальной жизни шотландского пастуха в двадцатом веке.

Жене Эмриса все это тоже было не по душе, и через две недели она бросила своего угрюмого мужа и его средневековое ранчо, уехала в Такому, прихватив с собой младшего сына Пита, дядю Риса, и устроилась продавщицей в универмаг. Через месяц к ним присоединился и Леонард. Эмрис, похоже, даже испытал облегчение: не придется теперь мучиться и обустраивать старый деревенский дом для сварливой жены и капризных детей. Он смирился с самой простой жизнью, решив, что сгинет на этой земле, – не зная еще, что это «сгинет» растянется почти на сорок лет.