Джесс Лури – Когда деревья молчат (страница 18)

– Нет! – гордо крикнул Уэйн ещё громче. – Этот звонок означает, что у них мороженое закончилось.

Все, кто это услышал, замолчали на долю секунды и задумались, не врали ли нам всю нашу жизнь. Потом кто-то засмеялся, и вот так статус Уэйна повысился из проблемного ребенка до Официального клоуна класса.

Дело в том, что всё это было случайностью. Я видела, даже не сомневалась, что Уэйн действительно верил в то, что говорил – что грузовики с мороженым звенели только когда у них заканчивалось мороженое. Он злорадствовал, что знает что-то такое, чего не знает Детер, а не подшучивал над ним. Но он мгновенно стёр это недоумение со своего лица и рассмеялся со всеми ― хоть Уэйн и не был вундеркиндом, но на то, чтобы понять, что он попал в яблочко, ума ему хватало.

В этом заключалась фишка мальчиков из маленьких городов. Всё, что им нужно было сделать – придумать одну шутку, вставить что-то в нужное время, забить один решающий гол или сыграть роль Ромео в школьной пьесе, и всё, привет, слава. Им больше ничего не нужно было делать. И в этом заключалась фишка девочек из маленьких городов: мы им это позволяем. Но только не сейчас. У меня не было на это времени.

– Это не пожар, а газовая утечка в твоих вонючих штанах, – ответила я, вывернувшись из рук Уэйна. Рики засмеялся. Он был на год младше меня, на два года младше Уэйна, больше всего известный за свои пластыри, закрывающие бородавки на пальцах. Он был единственным парнем из Впадины, ходившим на музыку. Он играл на одном из школьных тромбонов, и больше никто не хотел к нему прикасаться из-за бородавок. Я думала, что он неплохой. По крайней мере, он никогда не лез ко мне в автобусе.

Уэйн за мной не пошёл, поэтому я проскользнула в спортзал, вдыхая тишину, шум столовой превратился в фоновый гул. Из двух высоких окон лился мутный солнечный свет, в квадратах которого лениво плавали пылинки. Трибуны откатили назад и приставили к стене, открывая блестящее море золотистого дубового пола. Наверху баскетбольные кольца были туго затянуты, готовые к долгому летнему сну.

Габриэля и Коннелли нигде не было видно. Первый раз в жизни я была в спортзале одна, и он прямо нашептывал мне, чтобы я пронеслась по нему. Ученики не должны были находиться здесь без присмотра, но это был последний день занятий, и я была не единственной, кто нарушал правила. Я проверила все двери. Я действительно была одна. Я помчалась в противоположную сторону, к дверям раздевалки, мои китайские балетки не издавали ни звука, как крылья бабочки.

Я мчалась, летела, парила с такой силой, что мои руки гулко ударились о холодный бетон дальней стены с гулким хлопком.

– Кассандра!

Я пискнула, когда мистер Коннелли появился из тени на верхней ступеньке лестницы в раздевалку. Единственным моим утешением было то, что он выглядел еще более испуганным, чем я, его лицо было белым, а волосы растрёпанными. Он включил свет на лестничной площадке. Лампочки резко отличались от янтарного свечения пола.

Я огляделась по сторонам. Коннелли был один. Моё сердце, которое приятно колотилось от пробежки, пропустило удар, а потом вернулось к нормальному темпу. Я протянула свой ежегодник.

– Вы его подпишете?

Коннелли провел безымянным пальцем по лбу, возвращая на место выбившуюся прядь волос. На мгновение его глаза были скрыты, а потом явновь увидела их вместе с тёплой улыбкой, способной осветить всю комнату.

– Ты застала меня за медитацией. Прошу прощения.

Я тоже улыбнулась. Мне показалось, что мои губы сжались тоньше обычного. Это первый раз, когда я была наедине с Коннелли. То есть там, где нас никто не увидит. Он давал частные уроки всем в классе, но они шли один за другим, а значит, кто-то всегда ждал после тебя своей очереди, так что технически ты никогда не был с ним наедине, особенно учитывая окна вместо стен в классе музыки. И всё же всегда было приятно сидеть в этой маленькой комнатке с Коннелли, который пах как итальянский актер и одевался с иголочки.

Но здесь мы были в самом деле наедине, и что-то казалось странным.

Слова миссис Пуглизи пробежали непрерывной строкой в моём мозгу: «Взрослый мужчина всё ещё живёт со своими родителями. У его мамы на прошлой неделе был инфаркт. Ты об этом слышала? Это объясняет, почему он больше не может контролировать свои наклонности. Такой стресс сводит людей с ума».

Моя рука тряслась. Коннелли так и не взял ежегодник. Я прижала его к себе.

Мягкий свист закрывающейся двери раздевалки донесся до лестницы. Мы оба напряглись от шума, окутанные маслянистым запахом старых обогревателей из раздевалки, которые были необходимы для обогрева влажного и холодного подвала независимо от времени года.

К нам приближались мягкие шаги.

Появился Габриэль с озадаченной улыбкой на лице.

Габриэль! Моё сердце бешено заколотилось. Он напоминал мне греческого бога с пушистыми волосами. Он был таким близким, таким неожиданным. Воздух стал сладким, как бывает, когда твоя жизнь уже не принадлежит тебе.

Коннелли, казалось, растворился в темноте трибун, прежде чем передумал и шагнул к Габриэлю, который был одет в бирюзовую футболку под цвет его глаз. Над верхней губой Габриэля едва заметно пробивались светлые усики. Мой взгляд метнулся к его ожерелью с бумажным самолётиком. Мир изменился, когда я представила, как холодный металл лизнул нежную кожу на моём горле.

– У тебя тоже есть, – сказал Габриэль, показывая на мою шею.

Мои колени подогнулись. Габриэль что, читал мои мысли?

Коннелли потянулся ко мне и помог встать прямо.

– Полегче!

Я встала ровнее и моргнула и за это время поняла, что Габриэль имел в виду зеленый мягкий ежегодник, который я прижимала к груди, идентичный его собственному. Конечно, он не мог заглянуть ко мне в голову. Клянусь, иногда я чувствовала себя обезьяной в одежде и надеялась, что этого никто не заметит.

– Я пришла, чтобы мистер Коннелли его подписал.

– Он и меня попросил прийти, – сказал Габриэль, улыбаясь своей медовой улыбкой. Когда тебе так улыбались, ты чувствовал себя, словно вернулся к солнечному свету после долгой жизни под землёй.

– Не могу позволить своим лучшим ученикам уйти на каникулы без хорошего послания, которое поможет им пережить лето! – Коннелли с важным видом достал из заднего кармана ручку. Его слова и веселый тон заставили меня улыбнуться, хотя я знала, что была далеко не лучшей его ученицей. Я решила не обращать внимания на немного странное чувство, которое у меня после этого возникло. У кого могут быть силы бояться, когда сбываются все их мечты?

– Коннелли и с тобой будет летом заниматься, Кэсси?

На прошлой неделе Коннелли объявил всем своим ученикам, что этим летом он будет давать частные уроки музыки всем желающим. Он сказал, что будет брать только 20 $ в час, что с таким же успехом могло бы быть и 2000 $ в час, если речь шла о моей семье. Хорошая новость заключалась в том, что кто вообще может хотеть преуспеть в кларнете?

– Да не, я только хочу дать подписать ежегодник, – я показала его, гордясь собой, что звучала так беззаботно и круто. Его волосы казались такими мягкими. Я представила, как провожу по ним пальцами, и по рукам пробежали мурашки. – Ты можешь тоже его подписать.

– Эй, – засмеялся мистер Коннелли и выхватил ежегодник из моих рук. – Я первый. И если ты не будешь ходить на уроки, то могу я хотя бы рассчитывать, что ты будешь продавать попкорн?

– Конечно!

– Отлично. Зайди летом ко мне домой. Может, вы с Габриэлем будете вместе продавать?

– Без проблем!

И мы стояли там, в этом безопасной тихой гавани, с улыбками и смехом, летними грёзами и автографами в ежегодниках, и это был последний раз, когда мы все трое были вместе.

В смысле – живыми.

Глава 16

Сефи подвинула ноги к проходу, чтобы я могла протиснуться к окну. Она посмотрела на мою ухмылку; мои волосы встали дыбом от влажности, а рюкзак был набит до отказа всякими вещами из шкафчика.

– Что это с тобой? – спросила она.

Я ничего не ответила. Вместо этого я встала и облокотилась на открытое окно, поставив подбородок на ладони, и смотрела на главный вход в школу, надеясь увидеть, как выходит Габриэль.

Я ждала до самой последней перемены, чтобы прочесть надпись в моём ежегоднике.

Кэсс, дорогая моя, надеюсь, что твоё лето пройдёт не слишком быстро! Мы с тобой увидимся, обещаю.

Дорогая моя.

Мы с тобой увидимся.

обещаю

В первый раз я прочитала выражение «лишиться чувств» в одном из любовных романов мамы Линн, который я позаимствовала (тайно), когда мы с Линн были близки. Это слово сразу же вызвало у меня отвращение. Как будто девушка не может даже включить свою собственную голову из-за мужественности какого-то парня. Но вот я стою без чувств из-за наспех накарябанной в ежегоднике заметки.

Сефи подтянула мне сзади джинсы.

– У тебя попа торчит.

Невозможно. Моя рубашка была заправлена внутрь. И всё же я плюхнулась на сиденье автобуса, закрыв глаза и всё ещё улыбаясь, позволяя сладкому запаху вымытой дождем сирени и выхлопам автобуса окутать меня.

– Габриэль подписал мой ежегодник.

– И что, мне уже бронировать время в церкви?

Её тон пронзил мою радость насквозь. Я приоткрыла один глаз.

– Что-то не так?

Её голова поникла, ближайшее ко мне ухо торчало из каштановых волос. Она держала письмо, Средняя школа Лилидейла, ИСД 734, с резиновым штампом в углу. Оно было смято, будто Сефи постоянно его сжимала.