Джесс Лури – Когда деревья молчат (страница 16)
– Мама моей подруги – медсестра, – продолжила я. – Она сказала, что Крабу сильно досталось.
– А кто второй мальчик? – спросила мама.
Мы все уставились на папу. Он копался в своей еде, на этот раз в поисках коровьей печени. Он любил эту штуку, говорил, что железо в ней даёт ему сверхспособности. Меня от нее тошнило. Всё равно что жевать мокрую книгу.
– Ещё один мальчик из Впадины, – сказал папа.
Сефи дёрнулась и выглядела такой же шокированной, какой я себя чувствовала. Если то, что сказал папа, правда, то это значило, что второй мальчик тоже ездил с нами на автобусе.
– Как его зовут? – спросила я.
Папа продолжал жевать.
– Как его зовут? – повторила я.
– Это не наше дело, – сказал папа, пряча взгляд. Он скрывал что-то, я это видела. Я задумалась, не связано ли это с тем, о чем они с сержантом Бауэром шептались.
– Хватит, – сказала мама. – Мы не станем рассуждать о чужих бедах.
Она сунула руку в миску с редисом и вытащила оттуда один, яркий и пухлый, похожий чем-то на вишню. Она сама его вырастила. Вместе со шпинатом – это был первый урожай в этом году. Она откусила кусок.
Этот хруст заставил нас с Сефи подпрыгнуть.
Мама с папой перешли в гостиную, пока мы с Сефи убирали после ужина. Мама принесла стопку бумаг для оценки, а папа устроился перед телевизором, как делал почти каждый вечер. Он много смотрел телевизор. Наверное, многие так и поступали. Может быть, как и он, они предпочитали жизнь в ящике своей собственной.
– Ты знаешь, что это за второй мальчик? – спросила я Сефи.
Та предложила мыть посуду, пока я буду вытирать и убирать ее наверх. Она закупорила раковину и налила туда зелёный «Палмолив» перед там, как включить горячую воду.
– Люди много говорят, но это всё слухи. Краб выглядел нормальным в автобусе.
Я вывалила остатки пюре в пластиковый контейнер и облизала ложку.
– Он выглядит нормальным, но он изменился. Он сегодня загнал меня в угол в оркестровой.
– Краб?
– Да, – сказала я. – Только он был другой.
Казалось, она какое-то время это обдумывала, помешивая воду в раковине, чтобы появились пузыри.
– Зачем ты украла тот блеск?
– Я не крала. – Я накрыла фольгой пластиковую миску. – Я хотела всего лишь на него посмотреть. Тогда меня Краб и нашёл. Я случайно засунула блеск в карман, даже не подумав.
– Что? А почему ты не сказала об этом миссис Яновски?
– Потому что это звучит ещё тупее признания в воровстве.
Сефи начала погружать посуду в горячую мыльную воду в том порядке, которому нас научила мама. Сначала стаканы, чтобы они не треснули. Потом столовые приборы. После этого идут тарелки и миски, а кастрюли и сковородки последними, потому что они самые жирные.
– Мне жаль, – наконец сказала Сефи.
Я крепко обхватила ее за талию, обнимая.
– Спасибо.
– Убери от меня руки! – сказала она со смехом. – Кстати, ты же мне поможешь снова сегодня заниматься, да?
– Ну, только если рак на горе не свиснет.
Я запихала в голову Сефи всю химию, которая только могла там уместиться, прежде чем вернуться в свою комнату.
Ночь была душная и цвета чернил. Надвигалась гроза, я чувствовала её запах в воздухе, горячем и наэлектризованном. Это определенно была та ночь, когда надо растянуться под кроватью, но если я сделаю так, то не смогу перевернуть подушку холодной стороной к лицу. Поэтому я выбрала шкаф, и мое решение не изменилось даже тогда, когда меня начал преследовать там комар, жужжащий и впивавшийся в потную кожу, пока я пыталась заснуть.
Чтобы отвлечься от жары и насекомых, я представила своё лето. Завтра для меня будет последний день в седьмом классе. Скоро я буду бегать по кукурузным полям с протянутыми руками, на которых будет оседать пыльца, а в воздухе будет витать запах зелёного сока и земли. Лето означает, что всё вокруг взорвется от плодов и цветов. Облака цвета розового кварца будут плыть над головой, а мы с Сефи будем крутить педали так быстро, что поймаем ветер, и будем мчаться прямо по воздуху, насыщенному и пряному от запаха таинственных лесов и болот.
Может, Габриэль захочет к нам присоединиться. Чувство стыда снова хотело заползти в моё сердце, когда я думала о нём, но я не позволила. Габриэль, может, и не знает о блеске для губ, а даже если и знает, то простит меня, как только я всё объясню. Сефи простила. Возможно, мы сблизимся из-за этой ошибки и влюбимся друг в друга.
И он даст мне то ожерелье с бумажным самолётиком.
Но как поддерживать с ним контакт после школы? Я ни за что не наткнусь на него случайно. Мы вертимся совершенно в разных кругах. Единственный верный способ встретиться с ним этим летом – присоединиться к его церкви, но это казалось маловероятным. Мы были атеистами, по крайней мере, так говорил папа. Когда я спросила, почему, он ответил: «Там, во Вьетнаме, я понял, что единственный Бог – это солнце, которое взойдёт завтра. Я поклялся, что если выживу, то никогда больше не буду воспринимать восход солнца как нечто само собой разумеющееся».
«Поначалу всё шло нормально, – рассказывал он, – но через какое-то время рассветов стало так много, и все они стали выглядеть одинаково».
Так что никакого поклонения в нашем доме.
Нет, у меня был один день – завтра, чтобы связаться с Габриэлем до окончания школы, и единственный способ, который я смогла придумать, это попросить его подписать мой ежегодник. Эта мысль пришла ко мне в голову неожиданно. Как только у меня появился план, я сразу же смогла заснуть, не обращая внимания на комара.
Я резко проснулась, мое сердце глухо стучало. Я затаила дыхание, хотя и не знала, что меня разбудило. Мои часы стояли за дверью шкафа: нужно открыть его, чтобы увидеть время, но что-то в глубине меня говорило мне не двигаться.
Раскат грома заставил меня пискнуть, но потом я расслабилась.
Гроза.
Это меня и разбудило. Погода наконец разбушевалась. Я повела носом, вдыхая приближающуюся сладость весеннего дождя. Температура упала на несколько градусов. Я зарылась в моё гнездо из одеял с улыбкой на лице.
Но потом я услышала
А потом ещё один.
И ещё два.
Звук был так близко. Наверное, папа был прямо под моей решёткой и стриг ногти.
Сколько ногтей он уже подстриг до того, как я проснулась? Сколько их осталось до того, как он подойдёт к лестнице? Тишина потрескивала. Волосы на моих руках были словно наэлектризованы. Я разгладила их, пытаясь унять бешеный стук сердца.
Шлепок щипчиков, ударившихся о кухонный стол, заставил меня похолодеть.
Папа неторопливо подошел к лестнице.
Он делал это время от времени с декабря. Мама начала работать консультантом по ежегодникам в том же месяце. Это означало, что она работала допоздна, а когда наконец добиралась домой, то так уставала, что сразу ковыляла спать.
Иногда в те ночи, когда она уходила – не каждую, но иногда, – папа стриг ногти, а потом крался к лестнице, и каждая половица стонала.
Он подходил к основанию лестницы и стоял там по несколько минут, так и не поднявшись на первую ступеньку. Моя спальня была первой от лестницы, а спальня Сефи – в конце коридора. Между нами была комната, в основном использующаяся как кладовая. Я не знала, что папа хотел забрать из кладовки, но из-за всех этих звуков я чувствовала себя запертой в доме с привидениями.
Именно после первой из таких ночей я перестала засыпать в своей кровати, как нормальная девочка. Отец никогда не шёл дальше того первого шага, ни разу, но он мог.
Я знала, что надо было крикнуть ему хоть раз, что пусть он уже возьмёт то, что ему нужно… что если он беспокоится о том, чтобы не разбудить нас с Сефи, то стоять у подножия лестницы ещё хуже. Но я не могла открыть рот. Это ощущение дома с привидениями не давало мне покоя. А потом наступало утро, а солнце светило ярко, внушая безопасность, и я не могла найти ни одной веской причины, чтобы поднимать эту тему с лестницей.
Но каждый раз оказываясь здесь, дрожа под кроватью или в шкафу, я ругала себя, какого чёрта я
Я пыталась замедлить сердцебиение, чтобы не дать распространиться ядовитому страху. Готова поспорить, именно так чувствовал себя Краб, когда на него напали. И второй мальчик тоже, если это было правдой. Я так сильно хотела помочь им прямо сейчас, выяснить, кто причинил им боль, и остановить всё это, пусть даже Краб так странно вёл себя со мной. Ещё один удар грома разорвал небо, и я прикусила язык, чтобы не вскрикнуть. Ветер неистово хлестал листьями и ветками по по дому, изо всех сил вжимая их в стены, предупреждая папу, чтобы он не поднимался по этой лестнице.
Тот не послушался.
Он ступил на эту первую ступеньку очень медленно, я могла это понять по тону скрипа, как будто он пробовал ступеньку ногой. Затем последовала вторая, и её крик был мне так же знаком, как собственное имя. Мои внутренности сжались, и мне внезапно так сильно захотелось в туалет, что я думала, что умру. Я подвинулась, вызвав этим перезвон ветра на вешалках, попыталась зажмуриться и дышать ровно.