Джесмин Уорд – Пойте, неупокоенные, пойте (страница 43)

– Твоя.

Мама начинает бороться со мной.

– Мать.

Мама смотрит сквозь меня, на треснутый потолок, иссеченный тысячами маленьких сталактитов, подобных потолку пещеры. Па часами работал здесь – окуная кисть в краску, проводя ее щетиной по потолку, делал круги, петли и завитки, превращая краску в звезды и кометы. Мама открывает и закрывает рот, но не издает ни звука. Я следую за ее взглядом, но не вижу ничего, кроме потолка и гипсокартонной стены, сереющей от влажности. Но Микаэла, которая шепчет свою песню и перебирает пальцами, как она всегда делает, когда поет “Блести, блести, звездочка”, – она видит.

– Не.

И Гивен, который говорит, и все плоскости его лица словно сходятся и становятся острыми, как лезвия, тоже видит.

– Твоя.

И Мама видит. Она стреляет глазами в угол комнаты, где высится Гивен. Она обнажает зубы в чем-то вроде то ли улыбки, то ли гримасы ужаса.

– Мать, – завершает Гивен.

Мама шлепает меня. Место, куда она бьет, горит огнем. Она прикладывает меня открытой ладонью с другой стороны, и мое ухо пульсирует, наливаясь кровью. Пальцы ее правой руки сжимают мою щеку, вонзаются в надбровную дугу, и она держит мое лицо так, шепчет что-то против того, что нависло над нами, за моей спиной, против чего-то ужасного, что пришло за ней. Я слышу над собой шепот.

– Идем со мной, Мама, – говорит он. – Пойдем.

– Нет, – говорит она.

Ее пальцы поднимают мои веки, причиняя мне боль.

– Не мой мальчик, – говорит она.

Она словно сдирает с меня кожу.

– Гивен, – выдыхает она.

Я выдергиваю голову из ее хватки.

– Детка. Пожалуйста.

Это слово – “детка” – заставляет меня спрыгнуть с кровати. Потому что я слышу его сейчас из ее уст, и снова становлюсь ее ребенком, пухленьким, с мягкими деснами и глазами на мокром месте, и она снова целая и такая сладкая. Ее руки сваливаются с меня, словно кожура с кукурузного початка, падают такими же хрупкими и сухими на кровать, но тут она снова воздевает их, ладонями наружу и наверх.

– Нет, мальчик. Нет, – говорит Гивен.

Я подбираю камни с кладбища с пола, высыпаю их на алтарь, ко всему остальному, что я уже собрала там. Ватные шарики из ванной. Кукурузная мука из шкафа. Ром с моей вчерашней поездки в винный магазин.

– Говори, – велит Мама.

Она опускает руки.

– Читай молитву, – говорит она снова, и из ее горла доносится хрип.

Она не поворачивает голову в сторону, не смотрит на стену за моей спиной, где стоит Гивен, и борется с невидимкой, который держит его здесь. Ее рот открывается: безмолвный вопль. Микаэла плачет так, как никогда не плакала раньше: рот двигается, но звука нет. Времени нет. Этот момент поглощает все: прошлое, будущее. Говорить ли слова? Я моргаю, и на потолке вижу мальчика, мальчика с детским лицом. Я моргаю снова, песок попадает мне в глаза, и там уже ничего нет.

– Мама, – хриплю я, слабо и моляще, как младенец, – мамочка.

Мой плач, причитания Мамы, вопли Микаэлы и крики Гивена наводняют комнату, словно потоп, и снаружи, верно, слышно так же хорошо, как и здесь, потому что в комнату вбегает и встает у моего плеча Джоджо, а Па встает в двери.

– Ты получил то, за чем пришел. Теперь иди вон, – говорит Джоджо.

Сначала я думаю, что он говорит со мной, но он смотрит сквозь меня и вверх, и я понимаю, к кому он обращается. В его голосе плещется сила, так много силы, что я нахожу в себе силы говорить сквозь слезы, прижимая Маму к сердцу.

– К Маман Бриджит взываю, Матери всех Геде. Хозяйке кладбища и матери всех мертвых.

Я тяжело выдавливаю из себя хриплый стон.

– Нет, Леони, – говорит Джоджо. – Ты не умеешь.

Он снова устремляет глаза к потолку.

– Леони, – давится Мама.

– Гран Бриджит, Судья. Этот алтарь из камней тебе. Прими наши дары, – говорю я.

Мамин взгляд поднимается вверх, к потолку, где завис мальчик, несчастный и свернувшийся калачиком, как младенец.

– Заткнись, Леони. Пожалуйста, – говорит Джоджо. – Ты не видишь.

Мамины глаза устремлены к стене, где перестает метаться Гивен. Они обращаются ко мне, умоляюще.

– Приди, – говорю я.

– Уходи, – говорит Джоджо. Он смотрит туда, где мелькает мальчик. – Тут больше нет историй для тебя. Никто здесь тебе ничего не должен.

Он протягивает руку к Гивену, и этим словно отпирает и распахивает врата, потому что Гивен наконец проталкивается через что-то, что держало его здесь.

– Ты слышал моего племянника, – говорит Гивен. – Уходи, Ричи.

Я ничего не вижу, но что-то явно произошло, потому что Гивен спокойно идет к кровати. Па сползает вниз по стене, все прямые части его тела обрушиваются, пока он смотрит на Маму, заставляет себя смотреть на Маму, хотя бы раз. Он крутился вокруг нее, как спутник вокруг планеты, спал на диване, спиной к двери, искал во дворе и в лесу ручки, баки и прочие штуки на ремонт, чтобы иметь возможность чинить что-то, с чем он может справиться, перед лицом того, с чем не может поделать ничего. Дыхание Мамы – рваный ветер, накатывающий все медленнее и медленнее. Ее глаза сужены до щелей. Ее тело разрушено и неподвижно. Джоджо уступает дорогу Дарованному. Подхватывает плачущую Микаэлу на руки. Дядя, – плачет малышка. Джоджо сглатывает и смотрит прямо на Дарованного. Джоджо видит его. Узнает его. Он кивает, и Гивен снова становится Гивеном, лишь на мгновение, потому что он улыбается, и в его ямочках снова проблескивает шутка.

– Племянник, – говорит Гивен.

У Мамы перехватывает дыхание. Она смотрит на меня, ее лицо перекошено.

– Приди. Танцуй с нами, – шепчу я.

Дарованный подходит к кровати, забирается к ней, закручивается вокруг нее, говоря: Мама, говоря: Я пришел за тобой, Мама, говоря: Я пришел, Мама, и Мама делает один долгий, рваный вдох, ее дыхание, ее кровь и дух бьются в отчаянии, как мотылек, попавшийся в паутину, а затем: Ш-ш-ш, – говорит Гивен. – Я пришел с лодкой, Мама, и он проводит рукой по ее лицу, от ее увядшего подбородка до расширившихся ноздрей, до ее глаз, открытых и смотрящих то на меня, то на Гивена, то на Джоджо и Микаэлу, то на Па у двери, а затем снова на Гивена. Рука Дарованного парит над ее лицом, словно он жених, а Мама – невеста. Он откидывает вуаль с ее лица, чтобы они могли смотреть друг на друга с любовью, ясной и сладкой, как воздух между ними. Мама дергается и затихает.

Время накрывает комнату штормовой волной.

Я завываю.

Мы плачем все вместе. Па скорчился в дверях, я все держу в руках еще теплую ночнушку Мамы, а Микаэла прячет лицо в плече Джоджо. Но сам Джоджо не плачет. Его глаза блестят, но из них ничего не выходит, даже когда он спрашивает:

– Что ты говорила?

Я не могу говорить. Горе – словно еда, проглоченная слишком быстро, застрявшая в горле, – не дает мне дышать.

– Леони!

Злость растекается во мне, как нефть по воде.

– Она попросила, – говорю я.

– Да нет.

Джоджо баюкает Микаэлу и смотрит на Маму, как будто ждет, что она откроет глаза, повернет голову и скажет: Глупый Джоджо.

– Твои слова. Они впустили реку. Ту, что унесла ее и дядю Гивена.

– Да.

Он не понимает, что это значит – впервые поступить правильно ради мамы, призвать ее богов. Отпустить ее.

Па у двери пытается подняться, держась за косяк, но его спина все еще согнута: его плечи выпуклы, словно чаша. Голова качается на шее, как маятник. Его горло переломлено.

– Она ушла, Джоджо.

Голос Па – единственное, что кажется в нем сейчас твердым: как нож в чехле.

– Она не могла вынести этой боли.

– Ма не оставила бы нас. Даже ради дяди Гивена.