Джесмин Уорд – Пойте, неупокоенные, пойте (страница 21)

– На плите каша, – говорит она.

Все трое пьют кофе, черный и крепкий.

– Она опять блевала?

– Нет, – говорю я.

Леони снова смотрит на пустое кресло.

– Но она вся горит.

Леони кивает, но не смотрит на меня. Она смотрит на кресло. Поднимает брови так, будто кто-то сказал нечто удивительное, но Ал и Мисти наклоняются друг к другу, бормочут что-то, шепчутся. Леони не участвует в их разговоре. Я подхожу к кастрюле и вижу овсянку, прикипевшую к стенкам, подгоревшую на краях и густую посередине, явно холодную.

– Ну что, поехали за твоим хахалем, – говорит Мисти, и все встают.

– Но они ведь не поели, – говорит Ал. – Они, верно, голодны.

– Я не голоден, – говорю я и чувствую во рту вкус старой жвачки, сжеванной в кашу.

Я решил, что съем немного украденной еды на заднем сиденье по дороге в тюрьму, чтобы умаслить недовольный желудок. Может, часть скормлю Кайле, если та позволит. Она горит у меня на руках, ее шея соприкасается с моей, ее маленький подбородок впивается в мою ключицу. Ее ноги свисают, безжизненные, как у туши на крюке.

– Поехали за твоим отцом, – говорит Леони.

Тюрьма представляет собой ряд невысоких бетонных зданий и рассекающие поля ограждения с колючей проволокой. Дорога тянется вдаль и некоторое время ведет нас к заключенным здесь людям. Никаких других знаков, ничего нет на полях: ни коров, ни свиней, ни кур. Только пробиваются стебельки травы, но и те выглядят карликовыми, словно никогда не вырастут. Зато в небе вьется большая стая птиц, ныряет и порхает с грацией морской медузы. Я смотрю на птиц, пока Кайла нежно мурлычет мне на ухо, пока мы проезжаем мимо очередного старого деревянного знака с надписью Добро пожаловать в Парчман, штат Миссисипи. А потом мимо рекламы кока-колы. Но к тому времени, как мы выходим из машины на стоянке, птицы уже улетают на север, за горизонт. Я слышу обрывки их беседы, хор голосов и жалею, что не могу почувствовать их волнение, радость взлета, покачивания в потоках воздуха в голубом небе, большого полета, возвращения домой. Я же чувствую лишь какой-то плотный ком внутри, тяжелый, как молоток.

Когда мы подходим к самой тюрьме, Леони и Мисти записывают наши имена в книгу посещений, а затем нас всех отводят в комнату с желтыми стенами из шлакоблоков. Мисти следует за охранником в дверь, расположенную в дальнем углу комнаты, где садимся в ожидании Майкла за стол с низкими скамейками мы. Стол такой, какие используют для пикников, но здесь нет еды и нет пледа, а над нами – белый пористый потолок вместо неба. Леони растирает руки, хотя здесь тепло, даже теплее, чем на улице. Кажется, здесь нет кондиционера. Она наклоняется вперед, потирает глаза, откидывает волосы с лица, и на секунду я вижу в ней Па, его плоский лоб, нос, щеки. Молоток во мне крутится, а потом Леони хмурится, и волосы падают обратно на лоб, и вот она снова просто Леони, и Кайла опять хнычет, и мне хочется домой.

– Сок, – просит Кайла.

Я смотрю на Леони, задавая немой вопрос: поднятые брови, широкие глаза, хмурый вид. Леони качает головой.

– Придется потерпеть.

Она протягивает руку к Кайле, проводит пальцами по ее затылку, но Кайла уворачивается и прячется у меня на груди, прижимается носом к моей рубашке, пытаясь увернуться от руки Леони. Я так пристально смотрю на нахмуренное лицо Леони, что даже не замечаю Майкла, когда тот появляется с двумя охранниками по бокам, которые останавливаются у двери и пропускают его; дверь открывается и громко захлопывается, и вот он уже стоит перед нами. Майкл здесь.

– Детка, – говорит он.

Я знаю, что он обращается не ко мне и не к Кайле, а только к Леони, потому что именно она опускает руку и поворачивается, и именно она, встав на негнущиеся ноги, подходит к нему, и именно ее он обнимает, его руки сплетаются, как перекрученная простынь, вокруг нее, все теснее и теснее, пока они не становятся почти что одним целым, одним человеком вместо двух. Он больше и крепче, чем я его запомнил, когда его забирали полицейские. Они оба дрожат и так тихо говорят друг с другом, что я не могу услышать их, шепчутся и дрожат, словно деревья на ветру Майкла оформляют быстрее, чем я думал. Возможно, он заполнил все нужные бумажки заранее. Мисти все еще в другой комнате, разговаривает с Бишопом, но Майкл говорит: Я больше не могу оставаться здесь ни минуты. Пойдем. И вот уже мы снова выходим на слабый весенний свет. Леони и Майкл держат друг друга за талию. Когда мы возвращаемся на стоянку, они останавливаются и начинают целоваться, влажными открытыми ртами, их языки скользят по лицам друг друга. Он выглядит совсем иначе, чем когда уезжал, но в глубине души он все тот же Майкл, в шее, в руках, разминающих спину Леони так, как Ма обычно разминала печенье. Кайла указывает на поля, покрытые туманом, и зовет: Джоджо. Я прохожу вместе с ней на другую сторону стоянки, ближе к полям.

– Что ты видишь, Кайла? – спрашиваю я.

– Всех птичек, – говорит она и кашляет.

Я смотрю на поля, но не вижу птиц. Я прищуриваюсь, и на секунду мне предстают согнувшиеся в поясе мужчины, их целые ряды, они ковыряются в земле, словно огромная стая ворон, приземлившихся, копошащихся клювами и ищущих жуков в земле. Один, ниже остальных, разгибается и смотрит прямо на меня.

– Видишь птичку? – спрашивает Кайла и кладет голову мне на плечо.

Я моргаю, и мужчины исчезают – остается лишь туман, клубящийся над бесконечно простирающимися полями, и тут же я слышу рассказ Па, последнюю часть истории про это место, которую он согласен мне поведать.

После того как сержант избил Ричи, я сказал тому: “Тебе надо ухаживать за спиной”. Положил ему на спину чистые тряпки, а потом поменял их из запасов, предназначенных для собак. Тугими полосками перевязал вокруг его груди. Его кожа была горячей и мокрой.

– Слишком много грязи, – сказал Ричи.

Его зубы стучали, так что слова выходили с запинками.

– Она повсюду. На полях. Не только на моей спине, Рив. Она во рту, так что я ничего не чувствую на вкус, и в ушах, так что я почти ничего не слышу, и в носу, в носу и в горле, так что я едва могу дышать.

Тогда он с трудом перевел дыхание и выбежал из палатки, где разместили нашу группу доверенных стрелков, и его вырвало в грязь, и я снова вспомнил, насколько он еще мал, у него еще даже не все взрослые зубы прорезались.

– Мне снится грязь. Снится, что я ем ее огромной длинной серебряной ложкой. Снится, что, когда я глотаю, она попадает не туда, в мои легкие. Весь день в полях – у меня болит голова. Меня все бьет и бьет дрожь.

Я прикоснулся к его узкой спине, надавил на одну из ран, чтобы проверить, выйдет ли гной, и понять, нет ли заражения – может, именно из-за этого у него была лихорадка и озноб. Но выделилось немного прозрачной жидкости, да и все. “Что-то здесь не так”, подумал я про себя, но мальчик стоял на карачках в грязи над своей блевотиной, прислушиваясь к доверенным стрелкам, окликающим друг друга на патруле. Он покачал головой так, как будто я задал ему вопрос, влево-вправо, влево-вправо. А потом сказал: “Я иду домой”.

– Видишь птичек? – спрашивает Кайла.

– Да, Кайла, вижу, – отвечаю я ей.

– Все птички улетают, – говорит Кайла, а затем наклоняется вперед и обеими руками гладит меня по лицу, и на секунду мне кажется, что она собирается сказать мне нечто потрясающее, какую-то тайну, нечто, ведомое лишь одному Господу Богу.

– Животик, – жалуется она, – Джоджо, животик болит.

Я глажу ее по спине.

– Еще не успел как следует с вами поздороваться, – раздается голос.

Я оборачиваюсь и вижу Майкла. Он смотрит на Кайлу.

– Привет, – говорит он.

Кайла напрягается, сжимает меня своими маленькими ногами, хватает меня за оба уха и тянет.

– Нет, – говорит она.

– Я твой папа, Микаэла, – говорит Майкл.

Кайла прячет лицо у меня в изгибе шее и начинает дрожать, и я чувствую ее дрожь, как маленькие сотрясения в собственном животе. Майкл опускает руки. Я пожимаю плечами, смотрю мимо его лица, чисто выбритого и бледного, с фиолетовыми кругами под глазами и солнечным ожогом высоко на лбу. У него глаза Кайлы. Леони стоит за ним, отпускает его руку, чтобы обнять его за талию. Он закидывает руку ей за спину и нежно гладит ее.

– Ей надо привыкнуть к тебе, – говорю я.

– Знаю, – отвечает он.

Когда мы возвращаемся к машине, Леони достает свой небольшой переносной холодильник и раздает сэндвичи, которые, должно быть, приготовил адвокат, пока мы с Кайлой спали. Сэндвичи с серым хлебом, плотно усыпанным орехами, с большими кусками пахучего сыра и тонкими ломтиками индейки. Я ем свой так быстро, что мне становится трудно дышать, и я начинаю икать, глотая большие куски, которые застревают у меня в горле. Леони хмурится на меня, но говорит именно Майкл.

– Не торопись, сынок.

Он произносит это с такой легкостью. Сынок. Его рука лежит на спинке пассажирского сиденья, он обхватывает ею шею Леони, массирует ее, нежно сжимая. Вроде того как Ма держала меня за шею, когда мы ходили в продуктовый магазин, когда я был маленьким и мы бродили вдвоем между стеллажами. Если я слишком возбуждался, например, когда мы подходили к кассе и я видел конфеты, она сжимала мне шею. Не слишком сильно. Ровно настолько, чтобы хватило напомнить мне, что мы в магазине, среди кучи белых людей, и что мне нужно соблюдать приличия. И тогда: она была позади меня, со мной, любила меня. Прямо здесь.