Джесмин Уорд – Пойте, неупокоенные, пойте (страница 23)

Я хочу сказать мальчику, что знаю мужчину, от которого он появился на свет. Что я знал его раньше, этого мальчика. Что я знал его, когда он еще звался Ривер Ред. Боевики называли его Ривером, потому что так его назвали мама и папа, и говорили, что он тек через все, как река, через бурелом и пни в чаще, через бури и солнцепек. Но “Ред” добавили местные, потому что это был его цвет: цвет красной глины на берегу реки.

Джоджо столько всего не знает. Я мог бы рассказать ему так много историй. История обо мне самом и о Парчмане, такая, какой ее рассказывал Ривер, была что потрепанная рубашка, истершаяся до ниток: форма правильная, но детали стерлись. Я мог бы залатать эти дыры. Сделать рубашку снова новой, кроме нижней части. Кроме конца. Но я мог бы рассказать мальчику то, что знаю о Ривере и собаках. Когда надзиратель и сержант сказали Риверу, что он будет ответственным за собак после того, как Кинни сбежал, он принял новость спокойно, словно ему было все равно, чем заниматься. Когда Ривера назначили главным по собакам, я слышал, что люди об этом говорили, особенно кое-кто из старожилов: говорили, что все погонщики собак всегда были старше и всегда были белыми, всегда на их памяти. Хотя некоторые из этих белых мужчин были как Кинни – беглецы, которых отправили обратно в Парчман после того, как поймали во время побега или после того, как они убивали, насиловали или калечили, но сержант все равно выбирал их для обучения собак. Если у них был хоть какой-то талант к этому, они получали эту работу. Даже если они были склонны к побегам, даже если они творили ужасные вещи как внутри, так и вне Парчмана, поводки оказывались именно в их руках. И хотя они были страшными, опасными белыми, старожилы все равно возмущались еще больше, когда узнали, что собачником будет Рив. Им не нравилось, что собак отдали Риву. Это что-то новенькое, – говорили они, – чтобы черный стал доверенным, с ружьем. Говорили: Это тоже неестественно, но таков уж Парчман. Но было что-то странное в том, чтобы цветной управлял собаками; это было неправильно. Неприязнь между собаками и черными была испокон веков: они были заклятыми врагами – рабы бежали от слюнявых гончих, заключенные пытались от них ускользнуть.

Но у Ривера были особые отношения с животными. Сержант это заметил. Ему было плевать, что Ривер не смог заставить гончих выслеживать Кинни. Сержант знал, что другого белого заключенного, который мог бы справиться с этими собаками, нет, поэтому Ривер был лучшим, кто мог выучить их, поддерживать их боевой дух. Собаки обожали Ривера. Они становились томными и глупыми, когда он подходил. Я видел это, потому что Ривер попросил перевести меня с полей к нему, чтобы я ему помогал. Он видел, как больно мне было после порки. Он подумал, что, если оставить меня наедине с моим отчаянием и медленно заживающей спиной, я сделаю какую-нибудь глупость. Ты умный, – сказал он. – Маленький и быстрый. Сказал сержанту, что в полях я пропадаю даром.

Но у меня не было такого таланта к обращению с собаками, как у Ривера. Думаю, часть меня их ненавидела и боялась. И они это чувствовали. Собаки не превращались в глупых щенков рядом со мной. Их хвосты становились жесткими, спины выпрямлялись, и они замирали. Встретив Рива темным утром, они подпрыгивали и лаяли, но, завидев меня, они обращались в камень. Ривер протягивал руки к собакам, словно был священником, а они – его паствой. Они затихали, слушая его, хотя он ничего не говорил. Было что-то благоговейное в том, как они замирали все разом в голубом свете рассвета. Но когда я протягивал им свою руку, как велел Рив, и ждал, чтобы они привыкли к моему запаху, чтобы они меня услышали, они лишь рычали и клацали зубами. Рив говорил: Терпение, Ричи. Все будет. Но я сомневался. Даже несмотря на то, что собаки ненавидели меня, и я вставал, когда солнце было лишь слабым блеском на краю неба, и проводил весь день, таская воду и еду и гоняясь за этими псами, я все равно был счастливее, чем раньше, мне было почти нормально. Я знаю, что Ривер не говорил об этом Джоджо, потому что я никогда не рассказывал Риверу о том, что, когда я бежал, мне казалось, что воздух подхватывал меня. Казалось, ветер может поднять меня и подбросить в воздух, вытащить из паршивых загонов для собак, из иссеченных полосами полей, прочь от боевиков и доверенных стрелков, и от сержанта – прямо в небо. Что он унесет меня. Когда я лежал на койке ночью, а Ривер очищал мои раны, эти моменты мерцали вокруг меня, как светлячки в темноте. Я ловил их в руках и прижимал к себе, эти золотистые горсти света, прежде чем проглотить их.

Я бы сказал Джоджо вот что: Там не было места надежде.

Потом стало еще хуже, когда в Парчман вернули Свинорыла. Его звали так, потому что он был здоровенным и бледным, как свинья трехсот фунтов весом. Его челюсть была абсолютно квадратная. Рот у него был длинной тонкой линией. У него была жуткая свиная челюсть. Он был убийцей. Все это знали. Однажды он уже сбежал из Парчмана, но затем совершил еще одно преступление: застрелил или заколол кого-то, и его вернули назад. Вот что должен был сделать белый человек, чтобы вернуться в Парчман, даже если оказывался на свободе после побега: белый человек должен был убить. Свинорыл много убивал, но когда он вернулся, надзиратель поставил его над собаками, над Ривом. Он сказал: “Ненормально цветному управлять собаками. Цветной не может управлять, потому что в нем нет таких навыков”. Он сказал: “Черномазый может быть только рабом”.

Я больше не был таким легким. Когда я бежал за чем-то, я больше не ощущал, что бегу наперегонки с ветром. Ни один светлячок не мигал мне во тьме. От Свинорыла воняло. Каким-то кислым пойлом. И на меня он смотрел как-то не так. Я не замечал этого, пока однажды на тренировке с собаками Свинорыл не сказал мне: Иди за мной, парень. Он хотел, чтобы я пошел за ним в лес, чтобы погонять собак по деревьям. Свинорыл велел Риверу передать сообщение сержанту и оставить нас одних на тренировке. Свинорыл мягко положил руку на мою спину. Он постоянно хватал меня за плечи, его руки казались твердыми, как копыта, и сжимали так крепко, что я чувствовал, как моя спина выгибается, склоняясь, заставляя меня опуститься на колени. Ривер хмуро посмотрел на Свинорыла в тот день, стоя передо мной, и сказал: Он нужен сержанту. Он посмотрел на меня, мотнул головой в сторону зданий и сказал: Пошел, парень. Давай. Я развернулся и побежал так быстро, как только смог. Мои ноги бежали в темноту. На следующее утро Рив разбудил меня и сказал, что я больше не буду водить его собак, а снова пойду работать в поле.

Я хочу рассказать об этом мальчику в машине. Хочу рассказать ему, как его папа пытался снова и снова спасти меня, но у него не получалось. Джоджо прижимает златовласую девочку к своей груди и шепчет ей, пока она играет с его ухом, и его бормочущий голос похож на волны, облизывающие лодку в спокойной бухте, и я понимаю, что в его крови есть еще один запах. Вот чем он отличается от Ривера. Этот запах цветет и пахнет сильнее густой и темной грязи на дне; это соль моря, буквально кипящая. Она бьется в его венах. Отчасти потому он и может видеть меня, в то время как другие не могут, за исключением маленькой девочки. Я подвержен этому биению, беспомощный, как рыбак в лодке без двигателя и весел, которого мчит вперед течение.

Но я не говорю мальчику обо всем этом. Я устраиваюсь среди помятых кусочков бумаги и пластика, разбросанных по полу машины. Я приседаю, словно чешуйчатая птица. Сжимаю горячую чешуйку в кулаке и жду.

Глава 7

Леони

Окна приходится оставить открытыми из-за запаха. Я использовала все салфетки, которые были в бардачке, чтобы убрать грязь, но Микаэла все равно выглядит так, будто ее обмазали краской, и она вымазала всем этим еще и Джоджо, а тот не желает отпускать ее, чтобы смыть с себя рвоту. Все в порядке, – сказал он. – Со мной все в порядке. Но я вижу по тому, как он продолжает это повторять, что это неправда. Та часть меня, которая может не думать о Майкле, понимает, что Джоджо врет, что с ним не все в порядке, потому что он очень беспокоится о Микаэле. Джоджо продолжает смотреть на Мисти, которая наполовину высовывается из окна и жалуется на запах (Вы теперь его уже не вытравите отсюда, – сказала она). Я жду, что увижу его злым в зеркале заднего вида, как раньше, когда Мисти жаловалась. Но вместо этого я вижу на его лице нечто другое. Что-то иное таится в его широко раскрытых глазах и накрепко сжатых губах.

Майкл стучит в дверь. Мы все теснимся на крыльце, пахнем рвотой, солью и мускусом. Ал открывает.

– Здравствуйте. Удивительно, как вас быстро оформили! – говорит Ал.

В него в руке снова кухонная ложка, а с плеча, словно шарф, свисает полотенце. Мне жаль его домработницу, если она у него есть, потому что я почти уверена, что он никогда не моет за собой кастрюли, а просто складывает их одну на другую на кухонном столе. Когда он не в своем кабинете, он вечно что-то стряпает.

– Микаэле все еще плохо. – Мисти проталкивается мимо всех нас и проходит через входную дверь.

– Ну, это никуда не годится, – говорит Ал и отходит назад, чтобы остальные могли пройти внутрь.