Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 25)

– Слушай. Мне надо знать. Ты придешь или не придешь помочь мне обрезать елку в сочельник? Мне надо знать.

Она все еще дулась из-за своих натертых лодыжек.

– Я же написал, что приду. Ты спрашивала меня раз двадцать. Конечно, приду.

– То есть, мне надо знать, – сказала она. Она стала по всему бару озираться.

И вдруг я бросил спички чиркать и как бы наклонился к ней через столик. У меня возникло несколько идей.

– Эй, Салли, – сказал я.

– Что? – сказала она. Она смотрела на какую-то девицу в другом конце бара.

– Тебя когда-нибудь все доставало? – сказал я. – В смысле, бывало страшно, что все развалится к чертям, если ты чего-нибудь не сделаешь? То есть, нравится тебе школа и вся эта фигня?

– Зверская скучища.

– То есть, ненавидишь ты ее? Знаю, это зверская скучища, но ты ее ненавидишь? Вот, о чем я.

– Ну, не так чтобы ненавижу. Всегда приходится…

– Ну, а я ненавижу. Ух, как ненавижу, – сказал я. – Но дело не только в школе. Это всего касается. Ненавижу жить в Нью-Йорке и все такое. Такси и автобусы на Мэдисон-авеню, в которых водители вечно орут тебе выходить через заднюю дверь и все такое, и когда тебя знакомят с показушными типами, которые Лантов ангелами называют, и подниматься-опускаться в лифтах, когда просто хочешь выйти из дома, и типов, вечно помогающих тебе мерить штаны в «Бруксе», и людей, вечно…

– Не кричи, пожалуйста, – сказала старушка Салли. Очень смешно получилось, потому что я ничуть не кричал.

– Взять машины, – сказал я. Я сказал это таким тихим голосом. – Взять большинство людей, они без ума от машин. Они переживают из-за каждой царапинки и вечно говорят, сколько миль они сделали на галлоне, а если достанут новехонькую машину, сразу начинают думать, как бы поменять ее на еще более новую. Мне и старые машины не нравятся. То есть, они меня вообще не интересуют. Я бы лучше лошадь, блин, завел. Лошадь хотя бы живая, господи боже. Лошадь хотя бы можно…

– Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала старушка Салли. – Ты скачешь с одной…

– Знаешь, что? – сказал я. – Ты наверно единственная причина, почему я сейчас в Нью-Йорке или где бы то ни было. Если бы тебя здесь не было, я бы наверно был у черта на рогах. В лесу где-нибудь или черт знает где. Ты единственная причина, практически, почему я здесь.

– Ты милый, – сказала она. Но было видно, ей хотелось, чтобы я сменил нафиг тему.

– Ты бы как-нибудь походила в мужскую школу. Попробуй как-нибудь, – сказал я. – Там полно показушников, и все, что ты делаешь, это учишься, чтобы узнать достаточно, чтобы стать достаточно умным, чтобы суметь когда-нибудь купить чертов «кадиллак», и ты все время должен убеждать себя, что тебе не пофигу, если проиграет футбольная команда, и все, что вы делаете, это говорите о девушках и выпивке, и сексе день напролет, и все держатся вместе такими, блин, грязными группками. Ребята из баскетбольной команды держатся вместе, католики держатся вместе, чертовы интеллектуалы держатся вместе, ребята, играющие в бридж, держатся вместе. Даже ребята из Клуба-книги-месяца держатся вместе, черт возьми. А попробуешь завести скромный культурный…

– Ну-ка, послушай, – сказала старушка Салли. – Многие мальчики выносят из школы намного больше этого.

– Согласен! Я согласен про них, про некоторых! Но это все, что я вынес. Сечешь? О том и разговор. О том я, блин, и говорю, – сказал я. – Я почти ничего полезного не выношу хоть из чего-то. Я в плохой форме. В паршивой форме.

– Это точно.

Затем вдруг у меня возникла эта идея.

– Слушай, – сказал я. – У меня идея. Как ты смотришь на то, чтобы свалить к чертям отсюда? У меня идея. Я знаю одного типа в Гринвич-виллидж, у которого мы можем одолжить машину на пару недель. Он ходил со мной в одну школу и до сих пор должен мне десять баксов. Что мы можем сделать, это завтра утром можем поехать в Массачусетс и Вермонт, и по всей округе, сечешь? Там чертовски красиво. Правда, – я чертовски разволновался от этих мыслей, и я, блин, как бы наклонился и взял старушку Салли за руку. Какой же я, блин, был дурак. – Кроме шуток, – сказал я. – У меня где-то сто восемьдесят баксов в банке. Я могу забрать их утром, когда он откроется, а затем могу пойти и взять у этого типа машину. Кроме шуток. Мы будем жить в этих туристских хижинах или вроде того, пока капуста не кончится. А дальше, когда капуста кончится, я мог бы найти где-нибудь работу и мы могли бы жить где-нибудь, где ручей и все такое, а потом мы могли бы пожениться или вроде того. Я мог бы колоть нам дрова на зиму и все такое. Бог свидетель, мы с тобой зверски заживем! Что скажешь? Ну же! Что скажешь? Ты готова со мной? Пожалуйста!

– Нельзя просто взять и сделать что-то подобное, – сказала старушка Салли. Она ужасно разозлилась.

– Почему нет? Почему, блин, нет?

– Пожалуйста, не ори на меня, – сказала она. Это брехня, потому что я ничуть не орал на нее.

– Почему нельзя? Почему?

– Просто потому, что. Между прочим, мы оба практически дети. И ты вообще задумывался, что будешь делать, если не найдешь работу, когда у тебя деньги кончатся? Мы бы с голоду умерли. Это все настолько фантастично, это даже не…

– Не фантастично. Я найду работу. Об этом не волнуйся. Об этом можешь не волноваться. В чем дело? Ты не хочешь ехать со мной? Скажи, если не хочешь.

– Дело не в этом. Вовсе не в этом, – сказала старушка Салли. Я уже начинал ее как бы ненавидеть. – У нас еще уйма времени будет, чтобы все это успеть – все это. То есть, когда ты окончишь колледж и все такое, и если мы поженимся и все такое. Будет уйма чудесных мест, куда можно поехать. Ты просто…

– Нет, не будет. Не будет никакой уймы мест, куда можно поехать. Все будет совсем по-другому, – сказал я. Меня опять ужасная тоска заела.

– Что? – сказала Салли. – Не слышу тебя. То ты кричишь на меня, а то…

– Я сказал, нет, не будет чудесных мест, куда можно поехать, после того, как я окончу колледж и все такое. Открой уши. Все будет совсем по-другому. Нам придется спускаться в лифтах с чемоданами и прочей фигней. Придется всех обзванивать и говорить до свидания и слать им открытки из отелей и все такое. И я буду работать в какой-нибудь конторе, срубать капусту и ездить на работу в кэбах и автобусах по Мэдисон-авеню, и читать газеты, и играть в бридж все время, и ходить в кино, и смотреть уйму дурацких короткометражек и анонсов, и киножурналов. Киножурналов. Иисус Христос. Там всегда тупые скачки, и какая-нибудь дамочка разбивает бутылку об корабль, и шимпанзе в штанах катается, блин, на велике. Все будет совсем не как сейчас. Ты совсем меня не понимаешь.

– Может, и не понимаю! А может, ты сам не понимаешь, – сказала старушка Салли. Мы к тому времени уже люто ненавидели друг друга. Ясно было, что нет ни малейшего смысла пытаться вести культурную беседу. Я ужасно жалел, что затеял это.

– Ладно, давай убираться отсюда, – сказал я. – Ты у меня как заноза в жопе, если хочешь знать.

Ух, она и подскочила, когда я так сказал. Знаю, не надо было этого говорить, и я бы наверно и не сказал при других обстоятельствах, но она меня чертовски угнетала. Обычно я никогда не говорю таких грубостей девушкам. Ух, как же она подскочила. Я извинялся как ненормальный, но она не принимала извинений. Она даже заплакала. Что меня слегка напугало, потому что я слегка боялся, что она вернется домой и скажет отцу, что я назвал ее занозой в жопе. Отец у нее был такой здоровый хмурый козел, и он и без того не сходил по мне с ума. Он как-то сказал старушке Салли, что я, блин, слишком шумный.

– Кроме шуток. Я сожалею, – твердил я ей.

– Ты сожалеешь. Сожалеешь. Очень смешно, – говорила она. Она все еще как бы плакала, и я вдруг действительно пожалел, что сказал это.

– Ладно, я отвезу тебя домой. Кроме шуток.

– Я сама могу доехать домой, спасибо. Если ты думаешь, я позволю тебе отвезти меня домой, ты ненормальный. Мне сроду ни один мальчик не говорил такого.

Все это было по-своему смешно, если так подумать, и я вдруг сделал то, чего не должен был. Рассмеялся. А у меня такой очень громкий, дурацкий смех. То есть, если бы я сидел позади себя в кино или вроде того, я бы наверно нагнулся и попросил себя заткнуться. От этого старушка Салли взбеленилась еще больше.

Я еще поторчал там, извиняясь и пытаясь вытянуть у нее прощение, но какое там. Она твердила, чтобы я ушел и оставил ее в покое. Так что, в итоге, я так и сделал. Пошел и забрал свою обувь и манатки, и ушел без нее. Это я зря, но меня уже все порядком достало.

Если хотите знать, я вообще не знаю, зачем я затеял с ней все это. В смысле, чтобы уехать куда-то, в Массачусетс и Вермонт и все такое. Я бы наверно и не взял ее даже, если бы она сама хотела. Не такой она человек, чтобы брать ее куда-то. Но ужас в том, что я ведь всерьез просил ее. Это просто ужас. Ей-богу, я ненормальный.

18

После катка я как бы проголодался, так что зашел в эту аптеку и заказал сэндвич со швейцарским сыром и солодовое, а затем зашел в телефонную кабинку. Подумал, может, звякну старушке Джейн еще раз и узнаю, не дома ли она. То есть, у меня ведь весь вечер был свободный, и я подумал, звякну ей и, если она уже дома, возьму ее куда-нибудь на танцы или вроде того. Я никогда не танцевал с ней, ничего такого, за все время, что знал ее. Но разок видел, как она танцует. По виду танцорка она очень хорошая. Это было на танцах на Четвертое июля[17] в этом клубе. Я тогда не слишком ее знал и подумал, не стоит встревать в ее свидание. Она встречалась с таким ужасным типом, Элом Пайком, который учился в Чоуте[18]. Я его не слишком знал, но он всегда околачивался возле бассейна. Он носил такие белые плавки типа Ластекс и всегда нырял с вышки. Целыми днями показывал одно и то же паршивое полусальто. Ничего другого не умел, но считал себя большим мастаком. Сплошные мускулы и никаких мозгов. Короче, это с ним Джейн встречалась в тот вечер. Я не мог этого понять. Ей-богу, не мог. Когда мы с ней стали вместе гулять, я спросил ее, как это она встречалась с таким показушным козлом, как Эл Пайк. Джейн сказала, он не показушный. Сказала, у него комплекс неполноценности. Ее послушать, так она сочувствовала ему или вроде того, и она не прикидывалась. Серьезно. Вот, что в девчонках смешно. Каждый раз, как назовешь какого-нибудь откровенного козла – явного подлеца или задаваку и все такое, – назовешь при девчонке, она тебе скажет, у него комплекс неполноценности. Может, и так, но это не значит, что он не козел, на мой взгляд. Девчонки. Никогда не знаешь, что они подумают. Как-то раз я устроил свидание соседке этой Роберты Уолш с одним моим другом. Боб Робинсон его звать – вот, у кого действительно комплекс неполноценности. По нему было видно, что он очень стыдится своих родителей и все такое, потому что они говорили «евоный» и «ейная», и все в таком духе, и были не очень богаты. Но он не был козлом или кем-то таким. Очень хороший парень. Но эта соседка Роберты Уолш невзлюбила его. Она сказала Роберте, что он слишком задавался, а почему она решила, что он задавался, это потому, что он обмолвился ей, что был капитаном дискуссионного клуба. Из-за такой мелочи она решила, что он задавался! Беда с девчонками: если парень им нравится, каким бы он ни был козлом, они скажут, у него комплекс неполноценности, а если не нравится, неважно, какой он хороший парень, или какой у него комплекс неполноценности, они скажут, что он задается. Даже умные девчонки так делают.