Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 24)

– Классно видеть тебя, – сказал я. Причем, всерьез. – Как ты вообще?

– Совершенно чудесно. Я опоздала?

Я сказал, что нет, хотя она вообще-то опоздала минут на десять. Но мне было пофигу. Вся эта хрень, что рисуют в “Сатудэй-ивнинг-пост”, и все такое, где парни на перекрестках злятся как черти оттого, что их зазнобы опаздывают, – это враки. Если девушка классно выглядит, когда приходит, кого нафиг волнует, что она опоздала? Никого.

– Нам бы надо поспешить, – сказал я. – Спектакль начинается в два-сорок.

Мы стали спускаться по лестнице, туда, где такси.

– Что мы будем смотреть? – сказала Салли.

– Я не знаю. Лантов. Это все, на что я смог достать билеты.

– Лантов! Как чудесно!

Я же говорил, она будет без ума, как только услышит о Лантах.

Мы немного подурачились в кэбе по пути к театру. Сперва она не хотела, потому что была с помадой и все такое, но я адски соблазнял ее и не оставил ей выбора. Дважды, когда чертов кэб останавливался на светофоре, я, блин, чуть не падал с сиденья. Эти чертовы водители вообще не смотрят, куда едут, ей-богу, не смотрят. Затем, просто чтобы вы знали, до чего я ненормальный, когда мы разлепились после этого большого клинча, я сказал ей, что люблю ее и все такое. Вранье, конечно, но штука в том, что я всерьез это сказал. Я ненормальный. Богом клянусь, так и есть.

– О, милый, я тебя тоже люблю, – сказала она. А затем, не переводя нафиг дыхания, она сказала: – Обещай, что отпустишь волосы. Ежик – это уже пошловато. А у тебя такие славные волосы.

Славные, охренеть.

Спектакль был не так плох, как некоторые, что я смотрел. Но тоже чушь порядочная. Там про пятьсот тысяч лет из жизни одной старой четы. В начале они молоды и все такое, и родители девушки не хотят, чтобы она выходила за этого парня, но она все равно за него выходит. А дальше они стареют и стареют. Муж идет на войну, а у жены этот брат, пьяница. Особого интереса я не испытывал. То есть, я не очень переживал, когда кто-нибудь в семье умирал или вроде того. Это ведь была просто кучка актеров. Муж с женой были довольно приятной старой четой – очень остроумными и все такое, – но я не чувствовал настоящего интереса. Между прочим, они всю пьесу пили чай или еще какую фигню. Каждый раз, как ты их видел, какой-нибудь дворецкий совал им чай, или жена наливала кому-нибудь. И все постоянно входили и уходили – в глазах рябило от всех этих людей, то садившихся, то встававших. Старой четой были Альфред Лант и Линн Фонтэнн, и они были очень хороши, но мне они не слишком понравились. Хотя они выделялись, это я признаю. Они держались не как люди, но и не как актеры. Трудно объяснить. Они держались, скорее, так, словно знали, что они знаменитости и все такое. То есть, они были не просто хороши, а слишком хороши. Когда один из них заканчивал речь, другой сразу говорил что-нибудь очень быстро. Подразумевалось, что это как в реальности, когда люди говорят и перебивают друг друга, и все такое. Беда в том, что это слишком походило на то, как люди говорят и перебивают друг друга. Они держались слегка как старина Эрни, в Виллидже, пианист который. Если ты что-то делаешь слишком хорошо, тогда, через какое-то время можешь не заметить, как начнешь выпендриваться. И тогда уже будешь не так хорош. Но все равно, они были единственными в спектакле – Ланты, то есть, – кто хоть как-то включал мозги. Надо отдать им должное.

Под конец первого действия мы вышли покурить с остальными придурками. Что там творилось. Вы в жизни не видели столько показушников, все курили как бешеные и обсуждали пьесу, чтобы всем было слышно, до чего они умные. Рядом с нами стоял и курил один киноактер, тот еще чмошник. Не знаю, как звать, но он всегда играет таких ребят в военном кино, которые дрейфят в решительную минуту. Он был с какой-то шикарной блондинкой, и они двое старались быть такими безучастными и все такое, словно бы ему и невдомек, что люди смотрят на него. Сама, блин, скромность. Я с него балдел. Старушка Салли особо не разговаривала, только восторгалась Лантами, потому что все время глазела по сторонам и красовалась. Затем вдруг увидала одного знакомого придурка в другом конце вестибюля. Какого-то типа в очень таком темно-сером фланелевом костюме и таком жилете в клетку. Чисто из Лиги плюща. Большое дело. Он стоял у самой стены и курил как перед смертью с адски скучающим видом. Старушка Салли все повторяла: «Я откуда-то знаю этого мальчика.» Всегда она кого-то знала, куда с ней ни пойдешь, или думала, что знает. Она это повторяла, пока мне это адски ни надоело, и я сказал ей: «Может, ты подойдешь к нему и подаришь большой сочный поцелуй, если знаешь его? Ему понравится.» Она разозлилась на это. В итоге тот придурок заметил ее и подошел поздороваться. Вы бы видели, как он здоровался. Вы бы решили, они не виделись двадцать лет. Вы бы решили, они вместе купались в одной лохани или вроде того, когда были мелкими. Лучшие друзья детства. Меня тошнило. А самое смешное, что они наверно только раз и виделись, на какой-нибудь туфтовой вечеринке. В итоге, когда они закончили пускать слюни, старушка Салли нас познакомила. Его звали Джордж как-то – я даже не помню – и он учился в Андовере. Очень большое дело. Вы бы видели его, когда старушка Салли его спросила, как ему пьеса. Он был из тех показушников, кому нужно пространство, когда они отвечают на чей-то вопрос. Он шагнул назад и наступил прямо на ногу одной даме позади себя. Он наверно ей все пальцы на ногах переломал. Он сказал, что пьеса сама по себе не шедевр, но что Ланты, конечно, сущие ангелы. Ангелы. Бога в душу. Ангелы. Я чуть не сдох. Затем они с Салли заговорили о всяких людях, которых знали. Вы в жизни такой туфтовой беседы не слышали. Они наперебой перебирали разные места, а затем людей, кто там жил, кого как звали. Когда пришло время снова рассаживаться, я уже был готов проблеваться. Правда. А затем, когда кончилось следующее действие, они, блин, продолжили свою занудную беседу. Они перебирали очередные места и людей, кого как звали, живших там. Самое худшее, что у этого придурка был такой очень туфтовый голос, чисто из Лиги плюща, такой усталый, манерный голос. Как у девчонки. Он без зазрения совести испоганил мне свидание, козел. Я даже подумал на минуту, что он залезет с нами в чертов кэб, когда спектакль кончился, потому что он тащился с нами где-то два квартала, но ему нужно было увидеться с кучкой показушников на коктейлях, так он сказал. Я так и видел, как они все сидят в каком-нибудь баре, в своих, блин, жилетах в клетку и критикуют спектакли, книжки и женщин такими усталыми, манерными голосами. Сдохнуть можно от этих ребят.

К тому времени, как мы сели в кэб, я как бы уже ненавидел старушку Салли после того, как слушал часов десять этого показушного козла андоверского. Я был настроен отвезти ее домой, и все – правда, – но она сказала:

– У меня чудесная идея! – у нее всегда чудесные идеи. – Слушай, – сказала она. – К какому времени ты должен быть дома на обед? То есть, ты не слишком спешишь или вроде того? Тебе нужно быть дома к какому-то определенному времени?

– Мне? Нет. Никакого определенного времени, – сказал я. Таких правдивых слов никто еще не говорил. – А что?

– Пойдем кататься на коньках в Радио-сити!

Вот такие у нее всегда идеи.

– Кататься на коньках в Радио-сити? В смысле, прямо сейчас?

– Всего на часик. Ты не хочешь? Если не хочешь…

– Я не сказал, что не хочу, – сказал я. – Конечно. Если хочешь.

– Ты серьезно? Не говори просто так, если не хочешь. Я хочу сказать, мне по барабану – что так, что эдак.

Как же, по барабану.

– Ты можешь взять в прокате эти умильные юбочки для катания, – сказала старушка Салли. – Жаннетт Кальц брала на прошлой неделе.

Вот, почему ей так хотелось туда пойти. Хотелось увидеть себя в такой юбочке, которые едва задницу прикрывают и все такое.

Так что мы пошли, и когда нам выдавали коньки, Салли выдали такое синее платьице попка-попрыгунья. Но ей оно действительно чертовски шло. Надо отдать ей должное. И не думайте, что она этого не знала. Она все время шла передо мной, чтобы я видел, какая аппетитная у нее жопка. И в самом деле, довольно аппетитная. Надо отдать ей должное.

Но самое смешное, что мы катались хуже всех на этом чертовом катке. То есть, хуже некуда. И Салли там не одна была милашка. Лодыжки старушки Салли так подворачивались, что практически терлись об лед. Они не только смотрелись ужасно глупо, но наверно и болели ужасно. Мои уж точно. Я чуть не подыхал. Шикарный у нас наверно был вид. А еще хуже, что там было не меньше пары сотен зевак, которым заняться было нечем, кроме как стоять вокруг и глазеть на всех, кто наворачивался.

– Не хочешь занять там столик и выпить чего-нибудь? – сказал я ей, наконец.

– Это самая чудесная твоя идея за весь день, – сказала она. Она просто подыхала. Скотство какое-то. Мне ее на самом деле было жалко.

Мы сняли наши чертовы коньки и зашли в этот бар, где можно заказать напитки и смотреть на катающихся в одних чулках. Как только мы уселись, старушка Салли сняла перчатки, и я дал ей сигарету. Вид у нее был не самый счастливый. Подошел официант, и я заказал ей колу – она не пила, а себе – виски с содовой, но этот сукин сын отказался меня обслужить, так что я тоже заказал колу. Тогда я стал спички как бы чиркать. Я довольно долго так могу в определенном настроении. Я как бы даю им догореть, чтобы держать невмоготу, и тогда бросаю в пепельницу. Нервная привычка. Затем вдруг, ни с того, ни с сего, старушка Салли сказала: