Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 11)

– Не желаете сигарету? – спросил я ее.

Она огляделась во все стороны.

– Не думаю, что это вагон для курящих, Рудольф, – сказала она. Рудольф. Сдохнуть можно.

– Да порядок. Мы можем курить, пока на нас не станут орать, – сказал я. Она взяла у меня сигарету, и я поднес ей огонек.

Она приятно смотрелась, когда курила. Она затягивалась и все такое, но не так жадно, как большинство женщин ее возраста. Она была само очарование. И очень даже сексуальной, если хотите знать.

Она посмотрела на меня как-то чудно.

– Я могу ошибаться, но, по-моему, у вас, юноша, кровь идет носом, – сказала она вдруг.

Я кивнул и достал носовой платок.

– Засветили снежком, – сказал я. – Таким, который с ледышкой.

Я бы наверно рассказал ей, как все было на самом деле, но вышло бы слишком длинно. Просто, она мне нравилась. Я уже начал как бы жалеть, что представился ей Рудольфом Шмидтом.

– Старик Эрни, – сказал я. – Он один из самых популярных ребят в Пэнси. Вы знали?

– Нет, не знала.

Я кивнул.

– Все на самом деле далеко не сразу узнали его. Чудной он парень. Странный парень, во многом – понимаете, о чем я? Даже вот, когда я с ним только познакомился. Когда я с ним только познакомился, я подумал, он по характеру вроде как сноб такой. Так я подумал. Но он не такой. У него просто очень своеобразный характер, и нужно какое-то время, чтобы узнать его.

Старушка миссис Морроу ничего не говорила, но вы бы видели ее. Она у меня прямо к месту приросла. Возьмите любую мать – ей только и рассказывай, какой у нее сын мастак.

Ух, я и разошелся – без удержу толкал старое фуфло.

– Он вам не рассказывал про выборы? – спросил я ее. – Выборы в классе?

Она покачала головой. Я ее словно ввел в транс. Правда.

– В общем, из нас полно ребят хотело, чтобы старик Эрни стал старостой класса. То есть, это был единогласный выбор. То есть, никому другому это было бы не по плечу, – сказал я – ух, я и разошелся. – Но избрали этого, другого мальчика – Гарри Фенсера. А причина, почему его избрали, простая и ясная причина, в том, что Эрни не давал нам выдвинуть себя. До того он дико скромный и сдержанный, и все такое. Он отказался… Ух, какой он скромный. Вы бы как-нибудь ему сказали, чтобы он преодолел это, – я взглянул на нее. – Он вам не рассказывал об этом?

– Нет, не рассказывал.

Я кивнул.

– Такой уж Эрни. Он не расскажет. Таков его единственный изъян – он слишком скромный и сдержанный. Вы бы, правда, сказали ему расслабляться иногда.

Тут как раз подошел кондуктор, проверить билет у старушки миссис Морроу, и мне удалось заткнуть свой фонтан. Но я рад, что фонтанировал какое-то время. Взять таких, как Морроу, кто всегда хлещут людей полотенцем по задницам – именно стараясь, чтобы побольнее – они не только по малолетству такие гады. Они всю жизнь остаются гадами. Но готов поспорить, после всего того фуфла, что я натолкал, миссис Морроу будет думать о нем, как о таком донельзя скромном, сдержанном парне, который не дал нам выдвинуть себя старостой. Вполне возможно. Но утверждать не стану. Матери не очень разбираются в такой хрени.

– Не желаете по коктейлю? – спросил я ее. Мне самому захотелось. – Мы можем пройти в ресторан. Порядок?

– А вам уже можно заказывать выпивку, юноша? – спросила она меня. Без всякого гонора. Для гонора она была слишком очаровательна и все такое.

– Ну, не так чтобы, но мне обычно наливают, учитывая мой рост, – сказал я. – И у меня предостаточно седых волос, – я повернулся боком и показал ей свои седины. Это ее адски впечатлило. – Ну же, идемте, почему нет? – сказал я. Мне с ней прямо захотелось.

– Я на самом деле не расположена. Но я вам очень признательна, юноша, – сказала она. – Все равно вагон-ресторан скорее всего закрыт. Уже довольно поздно, знаете ли.

Она была права. Я совсем забыл, сколько сейчас времени.

Затем она взглянула на меня и спросила о том, чего я как раз боялся услышать.

– Эрнест написал, что будет дома в среду, что рождественские каникулы начинаются в среду, – сказала она. – Надеюсь, вас не вызвали домой внезапно из-за болезни в семье.

Ее это действительно как будто волновало. Она не просто совала нос не в свое дело, это было ясно.

– Нет, дома все в порядке, – сказал я. – Это я. Мне нужно сделать эту операцию.

– О! Мне так жаль, – сказала она. Ей действительно было жаль. Я тут же пожалел, что сказал это, но было уже поздно.

– Ничего такого серьезного. У меня такая мелкая микро-опухоль на мозгу.

– Да что вы! – она поднесла руку ко рту и все такое.

– Да все со мной будет в порядке! Она прямо с краю. И совсем мелкая. Мне уберут ее за пару минут.

Затем я достал из кармана это расписание и принялся читать. Лишь бы прекратить вранье. Стоит мне начать, я могу врать часами, когда в настроении. Кроме шуток. Часами.

После этого мы почти не разговаривали. Она принялась читать этот «Вог”, который был у нее, а я какое-то время смотрел в окно. Она вышла в Ньюарке. Пожелала мне большой удачи с операцией и все такое. Называла меня Рудольф. А затем пригласила приехать к Эрни летом в Глостер, в Массачусетсе. Сказала, их дом прямо на пляже, и у них теннисный корт и все такое, но я только поблагодарил ее и сказал, что поеду с бабушкой в Южную Америку. Это я круто завернул, потому что моя бабушка даже из дома почти не выходит, разве только на какой-нибудь, блин, утренник или вроде того. Но я бы не поехал к этому сукиному сыну Морроу ни за какие деньги, даже будь я на мели.

9

Первое, что я сделал, сойдя на Пенн-стэйшн, это зашел в телефонную будку. Хотелось кому-нибудь звякнуть. Я поставил сумки возле самой этой будки, чтобы видеть их, но едва зашел внутрь, понял, что не знаю, кому позвонить. Мой брат, Д. Б., был в Голливуде. Моя младшая сестренка Фиби ложится часов в девять… так что ей позвонить я не мог. Она была бы не против, что я ее разбудил, но беда в том, что трубку взяла бы не она, а мои родители. Так что это отпадало. Затем я подумал звякнуть маме Джейн Галлахер и выяснить, когда у Джейн начинаются каникулы, но настроение было не то. Да и время довольно позднее. Затем я подумал позвонить этой девчонке, с которой частенько гулял, Салли Хейс, потому что знал, что у нее рождественские каникулы уже начались – она мне написала такое длинное, туфтовое письмо с приглашением приехать в канун Рождества, помочь ей подрезать елку и все такое… но я боялся, трубку возьмет ее мама. Ее мама знала мою маму, и я так и видел, как она бежит сломя голову к телефону, чтобы сказать моей маме, что я в Нью-Йорке. К тому же, мысль пообщаться со старой миссис Хейс по телефону не внушала мне безумной радости. Она как-то сказала Салли, что я дикий. Сказала, что я дикий и не имею цели в жизни. Затем я подумал позвонить этому типу, который учился со мной в Вутонской школе, Карлу Люсу, но он мне не слишком нравился. Так что я в итоге никому не позвонил. Я вышел из будки, проторчав там минут двадцать, взял свои сумки и пошел к этому туннелю, где стоят кэбы, и сел в кэб.

Я так чертовски рассеян, что дал водителю свой настоящий адрес, просто по привычке и все такое – то есть, я совершенно забыл, что собирался перекантоваться в отеле пару дней и не показываться дома до начала каникул. Я подумал об этом только, когда мы проехали полпарка. Тогда я сказал:

– Эй, вы могли бы развернуться, когда появится возможность? Я дал вам не тот адрес. Я хочу вернуться в центр.

Водитель оказался как бы ушлым малым.

– Здесь мне нельзя разворачиваться, Мак. Здесь одностороннее. Теперь надо ехать до самой Девятнадцатой улицы.

Мне не хотелось ввязываться в спор.

– Окей, – сказал я. И вдруг подумал кое о чем. – Эй, слушайте, – сказал я. – Знаете этих уток в этой лагуне возле Южного входа в Центральный парк? Озерцо такое? Случайно, не знаете, куда они деваются, утки эти, когда там все замерзает? Не знаете случайно?

Я понимал, что вероятность – один на миллион.

Водитель обернулся и посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Ты чего это, друг? – сказал он. – Прикалываешься?

– Нет… Просто интересно, вот и все.

На это он ничего не сказал, и я – тоже. Только когда мы выехали из парка на Девятнадцатую улицу, он сказал:

– Ну, ладно, дружок. Куда теперь?

– Что ж, дело в том, что я не хочу останавливаться в отелях на Ист-сайде, где могу наткнуться на каких-нибудь знакомых. Я путешествую инкогнито, – сказал я. Терпеть не могу пошлые фразочки, вроде «путешествую инкогнито.» Но, когда я с кем-то таким пошлым, сам всегда несу пошлятину. – Не знаете случайно, кто сейчас играет в “Тафте” или «Нью-Йоркере[9]«?

– Без понятия, Мак.

– Что ж… везите тогда в “Эдмонт», – сказал я. – Не желаете остановиться по пути, выпить со мной по коктейлю? За мой счет. Я при деньгах.

– Нельзя, Мак. Извини.

Вот уж повезло со спутником. Зверская личность.

Мы приехали к отелю “Эдмонт”, и я снял номер. В кэбе я надел свою красную охотничью кепку, просто по приколу, но перед отелем снял. Не хотелось выглядеть этаким чудилой или вроде того. Смех, да и только. Я ведь не знал, что в этом чертовом отеле сплошь извращенцы и кретины. Чудила на чудиле.

Мне дали такой захезанный номер, из которого открывался вид на другую стену отеля. Мне было без разницы. Меня охватила такая тоска, что я не думал про вид из окна. Коридорный, который вел меня к номеру, был таким старым-престарым типом лет шестидесяти-пяти. Он нагонял на меня еще больше тоски, чем этот номер. Он был почти лысым, но зачесывал оставшиеся волосинки набок, чтобы прикрыть лысину – знаете таких? Я бы лучше ходил лысым. Короче, зашибись работа для парня лет шестидесяти-пяти. Таскать чужие чемоданы и ждать у двери чаевых. Не думаю, что он был интеллектуалом или вроде того, но все равно это ужас.