Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 10)
– А-а, спи дальше. Не собираюсь я вступать в монастырь. При моей везучести я бы наверно вступил в такой, где все монахи с приветом. Сплошь козлы тупые. Или просто козлы.
Когда я это сказал, старик Экли сел, блин, на кровати.
– Слушай, – сказал он, – мне все равно, что ты скажешь обо
– Расслабься, – сказал я. – Никто не ерничает о твоей нафиг религии, – я встал с кровати Эли и направился к двери. Расхотелось торчать дальше в такой дурацкой атмосфере. Но по пути остановился, взял Экли за руку и пожал с таким туфтовым видом. Он отдернул руку.
– Это что еще значит? – сказал он.
– Ничего. Просто хочу выразить благодарность за то, что ты такой нафиг принц, вот и все, – сказал я. Я это сказал таким очень искренним голосом. – Ты просто козырь, Экли-детка, – сказал я. – Ты это знаешь?
– Очень остроумно. Когда-нибудь кто-нибудь проломит тебе…
Я даже не стал дослушивать. Я вышел в коридор и захлопнул нафиг дверь.
Все спали или отсутствовали или уехали домой на выходные, и в коридоре было очень тихо, гнетуще-тихо. Возле двери Лихи и Хоффмана валялась пустая коробка от зубной пасты «Колинос», и пока я шел к лестнице, я пинал ее концом этого тапка на овечьей подкладке. Что я думал сделать, я думал спуститься и глянуть, как там Мэл Броссард. Но вдруг передумал. Я вдруг решил, что сейчас сделаю – свалю к чертям из Пэнси, прямо на ночь глядя и все такое. То есть не буду ждать среды или чего-нибудь еще. Просто расхотелось торчать там дальше. До того мне было тоскливо и одиноко. Значит, что я решил сделать, я решил снять номер в отеле в Нью-Йорке – в каком-нибудь совсем недорогом отеле и все такое – и просто не напрягаться до среды. А потом, в среду, приехать домой полностью отдохнувшим и с классным самочувствием. Я прикинул, что родители вряд ли получат раньше вторника-среды письмо старика Термера о том, что меня исключили. Не хотелось возвращаться домой или вроде того, пока они все хорошенько не переварят и все такое. Не хотелось быть рядом, когда они
Короче, я решил так сделать. Значит, я вернулся в свою комнату и включил свет, чтобы собраться и все такое. Я уже до этого собрал немало вещей. Старик Стрэдлейтер даже не проснулся. Я закурил и весь оделся, а потом упаковал эти мои два саквояжа Глэдстоун. Я уложился минуты в две. Я очень быстро собираюсь.
Кое-что в сборах слегка огорчило меня. Пришлось упаковать эти новенькие коньки, которые мама прислала мне практически за пару дней до того. Это меня огорчило. Я так и видел, как мама идет в магазин и задает продавцу миллион несусветных вопросов – и вот, пожалуйста, я снова добился того, что меня исключили. От этого мне стало совсем грустно. Она купила мне не те коньки – я хотел беговые, а она купила хоккейные, но все равно было грустно. Почти каждый раз, как мне дарят подарок, мне в итоге становится грустно.
Когда я весь собрался, я как бы пересчитал капусту. Не помню, сколько именно у меня было, но вполне прилично. Бабушка как раз прислала накануне пачку. У меня такая бабушка, которая не ведет счет деньгам. У нее уже шарики за ролики заехали – она старая как черт знает, кто – и она присылает мне деньги на день рождения раза четыре в году. Короче, хоть у меня с собой было прилично, я прикинул, что еще несколько баксов мне не помешают. Мало ли что. Значит, что я сделал, я прошел по коридору и разбудил Фредерика Вудраффа, того самого, кому машинку одолжил. Я спросил его, сколько он даст за нее. Он был довольно богатым. Он сказал, что не знает. Сказал, что не слишком хочет покупать ее. Но, в итоге, купил. Она стоила баксов девяноста, а он купил всего за двадцатку. Он злился, что я разбудил его.
Когда я совсем был готов идти, когда взял сумки и все такое, я остановился ненадолго перед лестницей и последний раз окинул взглядом чертов коридор. Я вроде как заплакал. Не знаю, почему. Я надел красную охотничью кепку и развернул козырек назад, как мне нравилось, а затем проорал во всю глотку:
– Спите крепко, кретины!
Спорить готов, я разбудил каждого козла на этаже. Затем я свалил оттуда к чертям. Какой-то придурок разбросал по всей лестнице арахисовой скорлупы, и я чуть нафиг не свернул себе шею.
8
Было слишком поздно, чтобы вызывать кэб или что-то такое, так что я дошел до станции пешком. Там не слишком далеко, но было адски холодно, и снег мешал идти, а мои Глэдстоуны так и били меня нафиг по ногам. Зато я как бы наслаждался воздухом и все такое. Одно было плохо – от холода нос болел и еще под верхней губой, куда мне засветил старик Стрэдлейтер. Он разбил мне губу о зубы, и она неслабо саднила. Зато ушам в тепле было хорошо. У этой кепки, что я купил, откладывались уши, и я их отложил – мне было до фени, как я выгляжу. Все равно никто не увидит. Все давно кемарили.
Мне повезло, когда я пришел на станцию, потому что ждать поезда нужно было минут десять. Пока я ждал, я набрал снега в руку и вымыл лицо. Крови на нем еще прилично оставалось.
Обычно мне нравится ездить поездом, особенно ближе к ночи, когда свет горит, и окна такие черные, а по проходу идет один из этих ребят, продает кофе, сэндвичи и журналы. Обычно я покупаю сэндвич с ветчиной и штуки четыре журналов. Если я в ночном поезде, я обычно могу даже читать что-нибудь из этих тупых рассказов, и меня даже блевать не тянет. Ну, знаете. Из этих рассказов, где сплошная туфта, ребята с массивными подбородками по имени Дэвид и масса туфтовых девиц по имени Линда или Марсия, которые вечно зажигают всем этим Дэвидам их чертовы трубки. Обычно в ночном поезде я даже такой фуфлыжный рассказ могу читать. Но на этот раз не стал. Просто не испытывал желания. Я просто как бы сидел и ничего не делал. Все, что я сделал, это снял охотничью кепку и убрал в карман.
Вдруг в Трентоне вошла эта леди и села рядом со мной. Весь вагон практически пустой, потому что довольно поздно и все такое, но она села рядом со мной, а не на пустое сиденье, потому что у нее была такая здоровая сумка, а я сидел на переднем сиденье. Она выставила сумку прямо посреди прохода, так что кондуктор или кто угодно мог навернуться через нее. На ней были эти орхидеи, словно она только что с большой вечеринки или вроде того. Лет ей было, пожалуй, сорок, сорок пять, но выглядела она очень хорошо. Я балдею от женщин. Правда. Не в смысле, что я сексуально озабоченный, хотя про секс частенько думаю. Просто они нравятся мне – в этом смысле. Вечно они ставят нафиг свои сумки посреди прохода.
Короче, мы так сидели, и вдруг она мне говорит:
– Извините, но это, кажется, наклейка школы Пэнси?
Она смотрела на мои чемоданы, сверху на полке.
– Да, она самая, – сказал я. Леди говорила правду. У меня действительно была чертова наклейка Пэнси на одном из Глэдстоунов. Пошлятина, согласен.
– О, так вы учитесь в Пэнси? – сказала она. У нее был приятный голос. Приятный такой телефонный голос. Ей бы надо носить с собой такой, блин, телефончик.
– Да, точно, – сказал я.
– О, как славно! Тогда вы, возможно, знаете моего сына, Эрнеста Морроу? Он учится в Пэнси.
– Да, точно. Он в моем классе.
Ее сын был вне всяких сомнений величайшим козлиной, какие только учились в Пэнси, за всю долбаную историю школы. Он всегда шел по коридору после того, как примет душ, и хлестал людей по задницам своим старым мокрым полотенцем. В этом он был весь.
– О, как мило! – сказала леди. Но так приятно и все такое, не пошло. – Я должна сказать Эрнесту, что мы познакомились, – сказала она. – Можно спросить, как вас зовут, юноша?
– Рудольф Шмидт, – сказал я ей. Не хотелось как-то выкладывать ей всю подноготную. Рудольфом Шмидтом звали вахтера у нас в общаге.
– Вам нравится Пэнси? – спросила она меня.
– Пэнси? Там не так уж плохо. Это не
– Эрнест ее просто обожает.
– Я это знаю, – сказал я. И принялся помаленьку толкать старое фуфло. – Он очень хорошо ко всему адаптируется. Правда. Я в смысле, он правда знает, как надо адаптироваться.
– Вы так считаете? – спросила она меня. Похоже, ей было чертовски интересно.
– Эрнест? Конечно, – сказал я. И стал смотреть, как она снимает перчатки. Жуть, сколько у нее было перстней.
– Сейчас сломала ноготь, когда из кэба выходила, – сказала она. Она взглянула на меня и как бы улыбнулась. Улыбалась она зверски приятно. Правда. Большинство людей вообще почти не улыбаются или так, что просто жуть. – Мы с отцом Эрнеста иногда за него волнуемся, – сказала она. – Мы иногда чувствуем, что он не так уж хорошо смешивается с остальными.
– Что вы хотите сказать?
– Ну, он очень чуткий мальчик. Он, правда, никогда не умел так уж смешиваться с ровесниками. Возможно, он все воспринимает чуть серьезней, чем следовало бы в его возрасте.
Чуткий. Обалдеть. Да этот Морроу был таким же чутким, как, блин, стульчак.
Я хорошенько взглянул на нее. Она не выглядела такой уж лохушкой. Она выглядела так, словно вполне могла представлять, каким, блин, козлиной был ее сын. Но трудно сказать наверняка – в смысле, с чьей-то матерью. Все матери слегка того. Просто, мать статика Морроу мне понравилась. Она была ничего.