Джером Моррис – Чужая истина. Книга вторая (страница 22)
Тот был таким же сырым, как и все вокруг, и тоже чуть схуднул, но явно не переживал по этому поводу и даже вроде бы не мёрз. Знай себе — вертел тугой ворот орудия, сворачивая плотнее жгуты конского волоса, взводя стальные плечи перед очередным выстрелом. Грел ли его жир? Толстая шкура? Или здоровяк просто был достаточно туп, чтобы не осознавать всей полноты текущей жопы?
Текущей жопы… Нейт криво усмехнулся случайному каламбуру. Дела и правда обстояли не лучшим образом, да и жопы, чего уж там, у многих текли. Кругом слонялись, сидели, спали вповалку грязно-серые люди. Они сутулились, кашляли и хмурились. Совсем как сам Нейт. Один вот вчера докашлялся, небось подавился кровью и помер, и поняли это только утром, когда он не отозвался на оклик десятника. Окоченевший труп, матерясь, выковыривали из тесной дозорной вышки втроём.
Полировка кирасы, шлема, наручей — уже не успокаивала. Сколько не три, не смазывай маслом — всё одно ржавеет. Кожаные ремни коробятся и рвутся, а резать новые из какой-то дохлятины омерзительно. Ротного оружейника, как назло, убили, чуть не единственного за последние две недели. Попытки штурма случались всё реже, люди почти не гибли, разве что от поноса, а экипировка, хоть и потускневшая, в пятнах ржавчины, доказала свою высокую эффективность, отучила редакарских псов от смелых наскоков. Теперь велась почти постоянная вялая перестрелка. Болты, стрелы, дротики, да камни из требушетов — летали туда-сюда, посвистывая, тюкаясь в дерево или с чавканьем зарываясь в грязь. Иногда, не часто, обычно ночью, с гудением взмывали вверх подожженные кувшины горячей смолы. Они красиво бились о частокол, ненадолго освещая всё вокруг. Для красоты, видимо, и пускались. На определённых участках укреплений, утром, в туман, можно было переговариваться с врагом не повышая голоса. Нейт уже узнавал некоторых на слух и в лицо. Валы и частоколы тут, частоколы и валы там… Если здорово покружиться на сидении лёгкой баллисты — можно и запутаться, кто где есть.
Ближе к полудню выдали пайку. Мерзкое перекисшее хрючево. Он кидал такое разве что свиньям, или закапывал в саду на два штыка, только на удобрения подобная гниль и годилась… Ему невольно вспомнились собственные сады. Белая дымка цветущих яблонь, яркие пахучие апельсины, нежные персики… и жидкие виноградники, которые лелеяли особенно, стараясь взрастить сильную, плодоносную лозу. Нагретые солнцем аллеи, пестрящие и благоухающие спелыми плодами. Ровные ряды ухоженных деревьев, воплощающих достаток и изобилие. В нос ударил до боли знакомый фруктовый дух, земля под руками словно стала горячей, усердно возделанной, родной… Рядом кто-то закашлялся, вырывая из оцепенения, отгоняя с тяжёлым хрипом этот сон наяву. Нейт нахмурился сильнее, хотя и до того был мрачнее тучи.
Было понятно, что с поставками соседского, иноземного — теперь туго. Но почему не везти вдоволь своего? Ведь это всего две недели пути из самой дальней карской деревни, самыми кривыми дорожками. Почему с такими садами он был вынужден жрать
Вопросов, как водится, всегда было больше, чем внятных ответов. Нейт устало отгонял особо скользкие мысли, стараясь довольствоваться мелочами. Недавно ему удалось достать весьма полезную вещицу, что помогала немного успокоиться, лучше спать по ночам. Нечто вроде камня, тугой комок зеленоватой дряни, размером с пол кулака. Отскребаешь от него крупицы, раскаляешь в ложке над углями. Чуть искрит и терпко воняет. Нужно бормотать на старобирнийском, как учили, вроде бы заклинание или молитву — Нейт не был уверен и вникать не желал. В любом случае — пару минут бормотаний над костром и становилось как-то тише, теплее, спокойнее. И можно снова уйти в свой угол, забиться на сырые доски нар, прикрываясь давно провонявшим плащом. Проспать до утра. Или пока не разбудит пинок десятника. Железные рёбра… Цвет армии карсов.
Где-то за штабелем мокрых брёвен громко ругались, привычное в общем-то дело. Подойдя ближе, Нейт понимающе кивнул, присел на сырое дерево, подпер голову рукой и стал наблюдать.
Тут вершился суд над злодеем. Не официальный, с плетью, виселицей или топором палача, а, так сказать, народный, житейский. Длинноволосого парня, уже хорошенько вымазанного грязью, держал крепкой рукой детина, размером почти с Иоргаса. Держал как раз за волосы, у самого затылка, то и дело разражаясь тирадой невнятных оскорблений. Можно сказать — зачитывал обвинения. Там было что-то про флягу, про кровь, про род и дворянство, разумеется — было и про мать обвиняемого, и про его бабку тоже. Парня, как стало ясно спустя минуту, подозревали в краже креплёного хереса, при этом крепость и ценность напитка упоминались неоднократно.
— Ты, щенок падла, не просто последнее упёр, ты ж ещё и человека хорошего под руку подвёл, чуть не поубивали друг друга сгоряча. Что молчишь? Говори, падаль!
— Я заколю тебя, жирный боров, как пить дать — заколю.
— Ах он ещё и издевается! — Бугай рубанул парню кулаком под ребра, а когда тот разогнулся — добавил несколько раз ладонью по лицу. Голова так и дёргалась в стороны. — Вот тебе оскорбление действием, визгливый ты сучонок. И таких у меня для тебя полно. Благородная морда сегодня треснет не от радости!
Вокруг понемногу собирались люди. Слушали, смотрели, не пытались вмешаться. Нейт грыз ноготь, изредка поглядывая по сторонам. Десятников или офицеров рядом не было. Ещё осенью они бы появились на шум. Летом — и шума такого почти не возникало. Допрос с пристрастием продолжался, парень, судя по всему — из благородных, держался дерзко, но начинал уставать.
— Никаких фляг не видел. Чужого отродясь не брал. И пойло ваше мерзкое — в рот не взял бы!
— Я те дам, не взял бы! — Не вполне однозначно прорычал бугай и впечатал парня лицом в торец бревна, на котором сидел Нейт.
Обвиняемый не выдержал, завопил, забулькал сквозь кровь и слёзы. Замолотил руками и ногами, пытаясь отбиться или сбежать. Снова влетел лицом в брёвна. Потом опять и опять. Так бы он, должно быть, и закончил, если бы не вмешался святоша.
— Да сколько можно, спрашиваю я? — Жрец Лема, старик, с поставленными глиной волосами, не просто вопрошал. Он требовал немедленного ответа, подчёркивая требование крепкой палкой. — Больно? Хорошо, хулиган, значит не забудешь. — Пока здоровяк не отскочил на несколько шагов, жрец успел приложить его ещё несколько раз, по толстой шее, по уху, по руке, которая только что держала за волосы молодого дворянина. — Твоё счастье, что преследовать не стану. Стар. И что командирам не донесу. Добр сегодня. Вы что же это устроили, мужики? Как псы грызётесь, друг друга травите, убить порываетесь. Чему учит Извечный Лем? Чему учит, я тебя спрашиваю?
— Не спешить помирать и не торопить других, — начал было здоровяк, глядя насуплено, — но этот подлюка…
— Он учит, — перебил старик, вскрикнув резко и противно, — возвращать непокорных во чрево его! Возвращать! Слышал? Опусти руки, подними глаза и слушай! Не то будешь зарыт, зарыт под телом убиенного тобой, зарыт здесь же, где недавно грешил. — Вокруг стихли, перестали переговариваться. — Голова, отсечённая добрым топором доброго палача, живет ещё пару мгновений. Недолго, но живёт. Успевает ли осознать ошибки тела — не знаю. Но несчастный, забрасываемый родной землёю, копошащийся на дне ямы, успевает поразительно много. Обдумать, сказать, вспомнить и переосмыслить. — Жрец помолчал, оглядывая парня, лежащего в грязи, без движения. Кровь с расквашенного лица натекла в след от сапога. — Подойди. Скорее. — Подошедший бугай снова получил палкой, на этот раз в бровь. Не пытался закрыться, из лёгкой сечки скатилась капля. — Не забывай, чтобы не пришлось вспоминать. Не рычи, чтобы не вопить. Подними его и тащи к медикам. Пока не помер. А ты что же? Так бы и смотрел?
Нейт вздрогнул, смутился под колючим взглядом жреца.
— Я просто замёрз, — выдал он невпопад, не думая, — растерялся. Не ругай, мудрый саггио.
Старик глянул тяжело, раздражённо. И отправился следом за здоровяком, несущим на руках того, кого минуту назад сам же чуть не убил. С другой стороны, из-за брёвен, робко выглянул Иоргас. Почёсываясь, выбирая из-под лоснящегося капюшона вшей, он вопросительно дёрнул головой.
— Что? — У Нейта немного гудело в ушах. В мысли лезли могилы, рычащие псы, вопящие люди. Всё это странным образом перемешивалось и вот уже мелкая злобная собачонка будто бы что-то кричала на него со дна ямы. — А-а… ушёл он, пожурил и ушёл. Где ты взял этот мерзкий чепчик?
— Трофей. — Лаконично ответил Иоргас, чуть поднимая голову над штабелем брёвен. Сейчас он напоминал телёнка, прячущегося за низкой изгородью. — Старый как завопит… Страшен во гневе. Да и ночью тут вышел на него, в свете факела, волосы иглами, рогами стоят. Я аж отскочил, а там… — он завертел рукой, подбирая слова. Не найдясь, показал пальцем куда-то в районе ягодицы.
— Обосрался?
— Сам ты! А там, говорю, жреца вашего лошадь. Как она там? Ушастая, злая, орёт хуже старого.
— А-а, понятно. Мул это. Укусил?
— Ещё как. — Он плаксиво поморщился. — Моя б воля — изжарил. Пока мул сам не околел. Но жрец, конечно, не разрешит?
— Не разрешит, — подтвердил Нейт, немного даже умиляясь надежде в голосе товарища. — Так где ты затрофеил этот лоскут просаленный? Выглядишь, как проститутка обритая. Своих вошек не хватало?