Джером Моррис – Чужая Истина. Книга первая (страница 41)

Эйден пожал плечами, совершенно не расстраиваясь и даже не помышляя торопить Желтка.

Уже на выезде из конюшни, кое-как устроившись в широком седле, его охватил совершенно детский восторг. Оглядывая улицу с высоты рослого жеребца, деловито придерживая вожжи и непривычно опираясь на стремена, он мысленно разговаривал сам с собой, перечисляя и описывая все преимущества теперешнего положения. Объехав вытянутое здание трактира, и свернув за угол, он неосознанно натянул вожжи. Послушный Желток тут же остановился.

— Да, ещё вчера этого не было. — Аспен, ждал, что увиденное произведёт впечатление на Эйдена, но посчитал нечестным вести его другим путём. — Тут хоть позаботились, чтобы падая, они сломали шею. Меньше страдали. Бывает хуже.

Длинная виселица с грубо сколоченным, высоким помостом светлела свежими брёвнами. На крепкой перекладине, чуть покачиваясь и покручиваясь, висело десять человек с деревянными табличками на груди. Эйден вспомнил разбудивший его перестук, разноголосый гомон, похожий на птичий, и монотонный поставленный голос, что перекрыл общий шум. Таким голосом читают только приказы и приговоры. Он тронул коня, подъезжая ближе.

— Я тоже узнал, — угрюмо проговорил Аспен. — Причём здесь оба. Второй на том краю. — Он указал головой на другого повешенного, тощего и нескладного, похожего на жеребёнка парня. — Когда разнёсся слух, что скоро выступать к Данасу, недовольных жёстко заткнули. Судя по всему — наши знакомые братья воевать передумали. У того на груди «медаль» дезертира, хоть большинство тут читать-то и не умеют.

— Да тут и без табличек суть ясна, — подал голос Эйден. Он был раздражён. Отчасти — зол на себя за первые минуты оцепенения. — Са-мо-руб… Членовредительство, значит. У нас такое не работало.

Левая рука висельника была неумело перевязана грязной тряпкой. Судя по форме повязки — не хватало нескольких пальцев. По подсыхающим бурым разводам ползали мухи.

— У нас? — Аспен направил лошадь дальше по улице, приглашая следовать за собой.

Эйден кивнул, с трудом отворачиваясь от виселицы и догоняя товарища.

— Впереди долгая дорога. Успеем.

До полудня почти не разговаривали. Однако дорога была и правда долгая. Ехали весь день, только раз перекусив в седле хлебом и варёными яйцами. Когда беседа всё же завязалась — они оба обходили острые, неприятные темы, не сговариваясь, старались держаться чего-то любопытно-нейтрального. Единственную деревушку, в которой можно было бы остановиться, миновали в шестом часу, ещё засветло. В итоге на ночлег было решено расположиться в редком березняке, более сухом и высоком, чем вся оттаивающая округа.

Эйден уверенно выбрал местечко на небольшом холме, легкий ветерок был лучше весенней сырости. Аспен не возражал, по отдельным повадкам и общему поведению товарища легко было понять, что путешественник он опытный. Быстро собранный хворост и разожжённый легко, без дыма, костёр — только подтверждали это. Эйден был рад ответить на все услуги спутника, оказанные ранее, и, что уж тут скрывать, ещё больше радовался возможности размять одеревеневшее тело, пока не привыкшее к седлу. Между трёх стволов был умело натянут парусиновый тент, на случай дождя, образующий скошенную крышу и одну стенку, отражающую часть света и тепла. Ужинали с аппетитом, а спали крепко и без сновидений. И на утро ни один из них уже не проверял, на месте ли ценности.

Аспен, как и накануне, проснулся первым. Он всегда вставал очень рано, почти независимо от того, когда ложился. Отойдя на пару десятков шагов, чтобы не будить Эйдена, он разложил на старом бревне аккуратный кожаный свёрток с множеством карманов и петелек. Радуя глаз, блеснула полированная сталь. Бритва, небольшой стаканчик, рукоять помазка, ножницы, флакон с бальзамом и оправа открывающегося зеркальца — всё отливало безукоризненно чистым, приятно тяжёлым металлом. Аспен сполоснул лицо из фляги, внутренне улыбаясь свежести, прохладе и предстоящему ритуалу. Коробочка с мятным мылом собственного изготовления открылась, туго щелкнув крошечными, будто деталь часового механизма, петлями. Где-то в ветвях запела зарянка. Лезвие бритвы точными, плавными движениями заскользило по намыленной коже.

Аккуратная, отливающая тусклой медью бородка, была очерчена просто и идеально, будто каждое утро над ней работал лучший цирюльник. В дорогом сардийском зеркале отражались глубоко посаженные серые глаза. Этот прямой, почти немигающий взгляд мог смутить и нередко смущал собеседника, сбивая с мысли и заставляя забыть даже заготовленные слова. Аспен смотрел так специально, отшелушивая то, что сам считал лишним, не интересным или наигранным. Однако при этом сам, хоть накануне и утверждал обратное, подстраивал манеру держать себя под конкретную ситуацию, текущие обстоятельства и определённых людей. Он делал это инстинктивно, неосознанно, и, вероятно поэтому, уместно и почти незаметно. Широкий, приметно крепкий лоб и густые брови могли выразить самые тонкие оттенки эмоций, при этом, не теряя той общей печати достоинства и самообладания, чётким оттиском видневшейся во всём его образе.

Во время бритья Аспен был собран и сосредоточен, в то же время, как это часто бывает, размышляя о другом совершенно без вреда для дела. Он вспоминал интересный вчерашний опыт, Эйден позволил опробовать свой артефакт, объяснив, как им пользоваться. Общий механизм действия был потрясающе прост и даже элегантен. Будучи мастером артефактики, Аспен по достоинству оценил уникальный предмет. Отдельное удовольствие ему доставила реакция товарища, когда он без подготовки, с ходу, добыл сразу двух куропаток. Поднятых из редкого кустарника простым заклинанием, брошенным также легко и ловко. Да, некоторое тщеславие было присуще Аспену, но, по его собственному убеждению — не являлось недостатком или даже простительной слабостью. Он не упивался собственным превосходством, даже когда оно было очевидно, а лишь отмечал его, не стараясь задеть других. Разумеется — за исключением случаев, когда требовалось уколоть нахала в ответ.

Закончив, он насухо вытерся чистым полотенцем, протер все приборы и разложил по сшитым точно в размер кармашкам и петлям кожаного чехла. Критически осмотрел поблескивающую композицию. Что-то поправил, провёл по бородке рукой, задумавшись на мгновение. Каждый металлический элемент своего бритвенного набора он отлил или выковал сам. Как и свой короткий меч, подковы своим лошадям, пару ножей при седлах, части сбруи, накладки сундучка-мимика с артефактами и много чего ещё. У Аспена были талант и страсть. И даже, возможно, некоторое помешательство. Всё, за что он брался, любое ремесло, доводилось до идеального, иногда — недостижимого никем иным уровня. Что-то давалось легко, что-то сложнее. И тогда именно это сложное завораживало и притягивало к себе. Аспен хорошо различал и уважал чужое мастерство. Проезжая по изящному арочному мосту, останавливаясь возле особенно красивого дома, держа в руках небольшой глиняный чайник или тяжёлый двуручный топор — он видел время и силы, потраченные не только на создание конкретного предмета, но и на все предыдущие, возможно — менее удачные вещи. Потому он и занимался артефактикой, направлением, вобравшим в себя десятки, если не сотни, самых разных искусств и ремёсел. Уникальная стезя, в которой можно было совершенствоваться вечно, получать тончайшее наслаждение от побед и при этом не расслабляться ни на минуту, ведь идеал всегда оставался где-то впереди.

Сейчас путь Аспена лежал в Редакар, свободный город в границах Бирны, оплот торговой Лиги и один из богатейших полисов мира. Там он намеревался запастись необходимыми, редкими материалами для дальнейшей работы, а после отправиться к карсам. Карский полуостров был знаменит своими кузнецами-оружейниками и старейшими фамильными мастерскими. Аспен уже сейчас, в свои двадцать пять лет, слыл отличным кузнецом, но сам хорошо понимал, что до высших ступеней мастерства еще далеко. Он так же любил учиться и умел выбирать для себя лучших наставников. Карсы, определённо, были одними из лучших. В который раз размышляя об этом, Аспен азартно прищурился, вспоминая о своей неудаче. Лучше карских кузнецов, пожалуй, были только кузнецы Боргранда, у которых он так ничего и не добился. Гномы ревностно охраняли свои секреты, не желая делиться мастерством даже с достойнейшими, даже за огромную плату. Смелые идеи, что Аспен вынашивал уже несколько лет, не помогли ему заручиться поддержкой гномьих старейшин. Почти все, кто слышал от молодого мастера о возможности создания нового магического направления — скептически усмехались, вертели головой и смотрели, как на ребёнка. Почти все. Вчера вечером он поделился своей идеей с Эйденом и тот не выказал лишних сомнений. Слушал с интересом, задавал уместные вопросы, рассуждал живо и метко.

Эйден отвернулся от ближайших кустов, затягивая шнурки на вытертых штанах. Утро было холодным и солнечным, изо рта шёл пар. Он приветственно кивнул Аспену, возвращающемуся к стоянке, и присел поближе к почти уснувшему костерку. Кинул сверху немного ветвей и пару поленьев потолще, привычно сел на охапку хвороста, сложенного особым образом, скрестив под собой ноги. Протянул вперёд ладонь правой руки, придерживая запястье левой. Неслышно шепнул.