Джералдин Брукс – Год чудес (страница 21)

Обращенные к нему лица были бледны и озабоченны. Мы уже успели осознать всю серьезность нашего решения и уразуметь, чем оно может для нас обернуться. Мистер Момпельон, надо отдать ему должное, это понимал. Пока мы брели обратно в деревню, где каждого ждали дела, он переходил от одной небольшой группы к другой, для всех находя слова поддержки и утешения. Многие после разговора со священником хотя бы самую малость воспрянули духом.

Когда мы вышли на главную улицу, некоторые, повстречав знакомых, принялись описывать им наш диковинный способ торговли. Мы с мистером Момпельоном двинулись дальше, к пасторскому дому. Он погрузился в раздумья, и я не нарушала молчания, чтобы его не побеспокоить.

У дверей дома в теплом платке нетерпеливо переминалась Элинор Момпельон. Она сказала, что ждала меня, поскольку есть одно дело, в котором потребуется моя помощь. Схватив меня за руку, она чуть ли не силой вытолкнула меня за ворота, пока преподобный не успел собраться с мыслями и справиться, куда мы идем.

Миссис Момпельон всегда ходила довольно быстро, но тем утром она почти что бежала.

– Заходил Рэндолл Дэниел, – сказала она. – Жена его в родах, а теперь, когда обеих Гоуди с нами нет, он не знает, к кому обратиться за помощью. Я обещала, что мы придем, как только сможем.

Я побледнела. Моя мать умерла родами, когда мне было три года. Ребенок лежал поперек утробы, и Мем Гоуди четыре дня тщетно пыталась его развернуть. В конце концов, когда мать совсем обессилела и уже лежала без чувств, отец привез из Шеффилда хирурга-цирюльника, с которым много лет назад служил на корабле. Человек этот, с огрубелой от ветра и морской соли кожей, вселял в меня леденящий ужас, и я не могла поверить, что его мозолистые руки допустят до нежного тела моей матери.

Он достал крюк для кровельных работ. Отец со страху выпил столько грога, что не додумался держать меня подальше от родильных покоев. Когда мать очнулась и заорала, я вбежала в комнату. Мем подхватила меня на руки и унесла, но не слишком споро, и я успела увидеть крошечную оторванную ручку своей мертворожденной сестры. Я вижу ее до сих пор: бледная, в складочках, плоть, идеальные пальчики раскрываются, как бутон, и тянутся ко мне. Меня до сих пор преследует запах крови и дерьма, который источала матушкина постель, и ужас того дня не отпускал меня, когда сама я разрешалась от бремени.

Я принялась убеждать миссис Момпельон, что никак не могу пойти с ней, что ничего не смыслю в повивальном деле, но она оборвала меня:

– Как бы ни были скудны твои познания, они все равно обширнее моих. Сама я никогда не рожала и даже не принимала роды у скота. Ты же, Анна, делала и то и другое. Ты во всем разберешься, а я буду помогать тебе чем смогу.

– Миссис Момпельон! Где самой рожать, а где принимать роды! К тому же ягненок вовсе не то же, что человек. Вы не понимаете, сколь многого от меня требуете. Бедняжка Мэри Дэниел заслуживает повитух получше, чем мы!

– Это, несомненно, так, однако у нее есть только мы. Быть может, миссис Хэнкок, мать семерых, и смыслит в этом больше нашего, но вчера занемог один из ее старших сыновей, и я не смею отрывать ее от постели больного, тем более что она может занести в дом роженицы заразу. Мы сделаем все, что в наших силах. Мэри Дэниел – молодая, здоровая женщина, и с Божьей помощью роды пройдут легко. – Она похлопала по корзинке, которую несла на руке. – Я взяла пузырек опия, чтобы облегчить родовые муки.

Я покачала головой:

– Миссис Момпельон, не стоит давать ей опий. Потуги не случайно так назвали, ведь роды – это напряженная работа. Худо же нам придется, если Мэри Дэниел разомлеет.

– Видишь, Анна? Ты уже помогла мне и миссис Дэниел. Ты знаешь куда больше, чем тебе кажется.

Мы подошли к дому. Рэндолл Дэниел, с нетерпением ожидавший нашего прихода, распахнул дверь, прежде чем мы успели постучать. На тюфяке, принесенном из спальни, сидела Мэри, совсем одна. Из-за поветрия Рэндолл не пустил на порог соседок и кумушек, которые в таких случаях всегда толпились у постели роженицы. Ставни были затворены, а в дверном проеме висело одеяло, чтобы в комнату не проникал свет. Спустя несколько мгновений, когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела Мэри получше – спиной она упиралась в стену, а колени прижимала к груди. Она не издавала ни звука, но по каплям пота на лбу, по вздувшимся венам на шее я поняла, что ее схватила сильная судорога.

В очаге жарко пылал огонь, в самый раз для такого холодного дня, и миссис Момпельон распорядилась, чтобы Рэндолл нагрел воды. Я попросила свежего сливочного масла. Помню, как пахло маслом на моих первых родах. Когда я рожала Тома, масла у нас не оказалось, и Мем Гоуди велела принести топленого куриного жира. От нас с Томом целую неделю потом разило курятиной, ведь Мем втирала жир между моих ног, чтобы проход растянулся и голова младенца, ничего не порвав, пролезла наружу. Я надеялась, что в тусклом свете Мэри не увидит, как трясутся мои руки, но, когда я приблизилась, она лишь смежила веки и еще больше ушла в себя. Элинор Момпельон заметила мое волнение и, когда я опустилась на колени возле роженицы, положила руку мне на плечо. Откинув простыню, я легонько надавила Мэри на колени, и она раздвинула ноги. Я пробормотала присказку Энис Гоуди, пусть до сих пор и не понимала ее значения:

– Да направят семь сторон мою работу. – Элинор Момпельон удивленно обернулась, но я как ни в чем не бывало продолжила: – Да благословят ее мои древние прародительницы. Да будет так.

Мэри Дэниел была невысокой очень подвижной женщиной лет двадцати, а плоть ее на ощупь была крепка и упруга. Как я уже сказала, одно дело – залезать руками в утробу суягной овцы, и совсем другое – вторгаться в человеческое тело. Однако я постаралась унять ту часть моего сознания, которая кричала о попранной скромности. Сделав глубокий вдох, я напомнила себе, как благодарна была я сама прикосновению женских рук и как благотворно на меня действовали спокойствие и уверенность в своем мастерстве Энис и Мем. Ни спокойствием, ни уверенностью я не обладала, не говоря уже о мастерстве, но, когда мои пальцы проникли в чрево Мэри, ее тело показалось мне столь же знакомым, как мое собственное. Миссис Момпельон держала свечу, но я работала на ощупь, и вести, которые принесли мои пальцы, оказались сперва добрыми, затем дурными. В глубине прохода от тугого зева прощупывался лишь самый краешек, и я радостно сообщила роженице, что самое тяжкое позади. Она застонала – первый звук, который мы от нее услышали, – и лицо ее просияло, но тотчас вновь исказилось от боли, когда схватки возобновились. Мои руки замерли, Элинор Момпельон принялась поглаживать ее и продолжала, пока боль не утихла.

Но меня беспокоили не сами схватки, а то, что находилось позади сокращающегося кольца плоти. Я знала, что должна нащупать череп, а вместо этого ощущала что-то мягкое, не понимая, что это – ягодица, спина или лицо. Вынув руки, я ласково заговорила с Мэри и попросила ее походить. Если она начнет двигаться, рассудила я, возможно, и ребенок передвинется тоже – в более удобное положение. Миссис Момпельон поддерживала ее с правого бока, а я с левого, и, пока мы шагали взад-вперед по тесной комнатке, миссис Момпельон тихонько напевала ритмичную песенку на незнакомом мне языке.

– Это корнуэльский, – пояснила она. – Моя няня была родом из Корнуолла. В детстве она всегда пела мне.

Время шло. Минул час, а может быть, два или три. В полумраке не видно было полуденного блеска, не было ощущения, что утро плавно перетекает в день. Время измерялось все более короткими промежутками между приступами боли. Наконец Мэри в изнеможении рухнула на тюфяк. Как только очередная судорога прошла, я тотчас просунула руку внутрь. Зев больше не прощупывался. Утроба полностью раскрылась. Сомнений не было: ребенок лежал поперек. Мне сделалось жутко. На память пришел окровавленный крюк.

И вдруг произошло кое-что странное. Я почувствовала присутствие воинственной Энис Гоуди. Она нетерпеливо зашептала мне на ухо: «Тот человек был корабельный цирюльник. Он выдирал зубы и отрубал ноги. Он ничего не знал о женском теле. А ты знаешь. У тебя все получится, Анна. Твои руки – это руки матери, используй же их».

Бережно, невероятно бережно я исследовала крошечное тельце нерожденного малыша, пытаясь разобраться в путанице изгибов и выпуклостей. Я хотела найти ступню. Если осторожно потянуть за стопы, плод встанет в нужное положение, а там уже можно будет ухватиться за ягодицы. Я нащупала что-то похожее на ножку, но это могла быть и ручка. А ручка была мне вовсе не нужна. Если тянуть ребенка за руку, на выходе из чрева у него переломаются косточки в плече. Самая мысль об этом была невыносима. Но как же узнать наверняка? Пухлые пальчики новорожденных почти одинаковы на руках и ногах. Я нахмурилась, и мое замешательство не ускользнуло от миссис Момпельон.

– В чем дело, Анна? – тихо спросила она. Я поведала ей о своих затруднениях. – Найди пятый палец и попробуй его отвести. На руке большой палец противопоставлен остальным.

– Не отводится! – воскликнула я. – Это стопа!

Более не сомневаясь, я потянула. Ребенок сдвинулся, совсем немного. Медленно, подстраиваясь под содрогания тела Мэри, я двигала и тянула, двигала и тянула. Мэри была сильной женщиной и стойко выдерживала теперь уже беспрестанную боль. Когда из чрева показались маленькие, болтающиеся ножки, события стали разворачиваться все быстрее. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы подрагивающая пуповина оказалась передавлена. Я с трудом просунула руку под ягодицы ребенка и затолкнула пуповину обратно. Мэри завыла и затряслась, по спине у меня пробежала обжигающая струйка пота. Еще несколько минут – и она разрешится, я была в этом уверена. Я очень боялась, как бы головка не запрокинулась и не застряла в чреве, поэтому нашарила крошечный ротик и осторожно сунула в него палец, чтобы прижать подбородок к груди в преддверии новых потуг. Мэри извивалась и кричала. Я тоже кричала, призывая ее тужиться сильнее, и уж совсем было отчаялась, когда она обмякла и ребенок вновь скользнул внутрь. Наконец, в потоке крови и коричневой кашицы, он появился на свет – маленький, скользкий малыш. Миг спустя он уже вовсю надрывался.