Джералдин Брукс – Год чудес (страница 23)

Пройдя через просторный внутренний двор, вы попадаете в большую залу с такими низкими потолками, что горнякам приходится пригибать голову на входе. Я поспешила в тепло. Жаркий огонь хорошенько прогрел воздух в зале. В трактире было необычайно много народа для буднего дня, в том числе и мой отец. Он был уже изрядно пьян.

– Дочка, да ты заледенела, точно ведьмина титька! Дай-ка я куплю тебе кружку эля, он вернет румянец твоим щекам. Эль – лучшая подкладка к плащу голого человека, а?

Я замотала головой, сказав, что в доме священника меня ждут дела. Я не стала спрашивать, отчего он сам не занят работой, когда на нем четыре рта.

– У, чертова девка! Тебе родной отец предлагает. Опосля поделишься мудростью с этим своим преподобным пустословом. Скажи ему, что сегодня ты выучила ценный урок. Что в бочонке эля больше благодати, чем в четырех Евангелиях. Что солод куда лучше растолкует пути Господни, чем вся Библия. Скажи ему. Скажи, что впитывала мудрость у ног своего старика!

Что заставило меня произнести следующие слова, я не знаю. Как я уже говорила, я вовсе не ханжа, и к тому же долгие годы жизни с отцом должны были научить меня, что не следует бранить его на глазах у товарищей. Но голова моя полнилась отрывками из Писания, и в ответ на его богохульство с языка сами собой сорвались строки из Послания к Ефесянам:

– Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере[22].

Эту фразу я выучила много лет назад, задолго до того, как узнала, что такое «назидание».

Дружки отца от души посмеялись над его речами, но, услыхав мой неумолимый ответ, стали потешаться уже над ним.

– Эй, Джосс Бонт, да твой щенок умеет кусаться! – сказал один из них, и при взгляде на отцовское лицо мне захотелось, чтобы все они тотчас умолкли. Отец мой – беспутный негодяй, даже когда не пьет. Но хмель делает его поистине опасным. Кровь прилила к его лицу, ухмылка превратилась в оскал, еще немного – и он переступит черту.

– Не мни себя святошей только потому, что знаешь всякие там высокие слова и священник со своей мадам на тебя не нарадуются. – Он с силой надавил мне на плечи, и я опустилась на колени. Его пальцы оставили на моей косынке жирные следы. Взгляд мой уперся в его портки, от них дурно пахло. – Видишь? Говорил же, будешь учиться у моих ног, и чтобы не прекословила! А ну-ка, принесите мне уздечку для сварливых!

Отцовские собутыльники пьяно загоготали, и меня обуял страх. Я вспомнила лицо матери в маске с металлическими прутьями, ее отчаянный, дикий взгляд, нечеловеческие звуки, исторгавшиеся из ее глотки, когда железный кляп давил на язык. Отец надел на нее это орудие пыток за то, что она прилюдно выбранила его за беспробудное пьянство. Мать носила его целые сутки, пока отец водил ее по деревне, издеваясь над ней и дергая за цепочку, чтобы железо вонзалось в язык. Увидев ее в этой жуткой маске, я – тогда еще совсем крошка – в ужасе убежала и спряталась. Когда отец наконец допился до беспамятства, какая-то добрая душа перерезала кожаный ремешок и освободила мою мать. Язык у нее был изодран в кровь и так распух, что она еще несколько дней не могла говорить.

Руки отца давили на плечи, но отчего-то казалось, что они у меня на шее, душат меня. Горло сжалось, начались рвотные потуги. Во рту накопилась слюна, и моим первым побуждением было выплеснуть все прямо на него. Но я знала, что если сделаю это на глазах у его дружков, он изобьет меня до полусмерти. Одна из причин, почему я не прониклась к Эфре дочерней любовью, была именно в том, что она позволяла отцу бить меня, раз за разом, и никогда за меня не вступалась. Лишь изредка подавала голос, если удар приходился по лицу: «Не порти девичью красу, иначе ее потом ни за кого не выдашь».

Годы спустя, когда Сэм Фрит забрал меня из этого злосчастного дома, его руки, лаская мое тело, нащупали бугорок у основания шеи, где криво срослись кости. Я по глупости рассказала ему, как пьяный отец в припадке гнева швырнул меня об стенку, когда мне было лет шесть. Сэм все делал медленно, даже свирепел. Он заставил меня поведать о других подобных случаях, и, пока длился мой рассказ, я чувствовала, как, лежа возле меня в темноте, он каменеет от ярости. Когда я замолчала, он встал с постели и, даже не обувшись, вышел из дома с башмаками в руке. Он направился прямиком к моему отцу. «Это тебе от маленькой девочки, которая не могла за себя постоять», – сказал он и сбил отца наземь ударом в лицо.

Но у меня больше не было Сэма. По ноге потекла горячая струя. От страха тело подвело меня, совсем как в детстве. Сгорая от стыда, я съежилась на полу и тоненьким голоском взмолила отца о прощении. Он рассмеялся – мое унижение позволило ему сохранить лицо. Он отпустил мои плечи и ткнул меня носком сапога в бок, не сильно, но так, чтобы я упала в свою лужу. Сняв передник, я кое-как вытерла пол и бросилась вон из трактира, не отважившись после такого справляться насчет двуколки. Рыдая и дрожа всем телом, я побежала домой и, едва переступив порог, сорвала с себя замаранную одежду и принялась отмываться, скребя кожу докрасна. Когда пришел малыш Сэт, чтобы позвать меня к Мэгги, я все еще дрожала и всхлипывала.

Мэгги была в таком состоянии, что я тотчас усовестилась и перестала себя жалеть. Никакой повозки назавтра не потребуется. Пока я ходила в трактир, ее разбил еще один удар, и другая половина ее тела тоже сделалась неподвижна. Она погрузилась в дрему, от которой ее не могли пробудить ни слова, ни прикосновения. Я потянулась к ее руке, лежавшей поверх одеяла, скрюченной и бесформенной, будто оттуда вынули все кости. Распрямила ее некогда сильные пальцы, месившие тесто и поднимавшие тяжелые сковородки, – пальцы в белых шрамах от старых порезов и розовых – от ожогов. Как прежде с Джорджем Викарсом и Мем Гоуди, я задумалась о том, какой умелицей была Мэгги. Эта дородная женщина могла отрезать оленью ногу, а могла украсить пирожное тончайшей карамельной паутинкой. Бережливая кухарка, она не выбрасывала и горошины, а добавляла ее в бульон, чтобы извлечь всю пользу. Отчего, недоумевала я, Господь так расточителен со своими творениями? Отчего он поднял нас из глины и наделил полезными умениями, чтобы так скоро вновь обратить в прах, когда впереди у нас еще столько деятельных лет? И отчего эта добрая женщина лежит при смерти, когда такому негодяю, как мой отец, дозволено жить и пропивать последние остатки рассудка?

На этот раз я недолго предавалась мрачным раздумьям. Мэгги Кэнтвелл покинула нас еще до полуночи.

Цветы Леты

С чего начинается падение? Нога, неосторожно ступившая на шаткий камень или вывороченный комок дерна, вывихнутая лодыжка или хрустнувшая коленка, миг – и тебя нет, тело не подчиняется тебе, и вот уже ты бесславно распростерт у подножия склона. То же можно сказать и о грехопадении. Один неверный шаг, и не успеешь оглянуться, как кубарем катишься вниз, до неизвестной конечной точки. Одно не оставляет сомнений: ты прикатишься туда грязный и изувеченный, и лишь тяжкий труд вернет тебя на вершину.

Как это часто бывает у горняков, несчастному случаю, лишившему Сэма жизни, предшествовали многие другие. Однажды, расширяя шахту, он уронил себе на ногу аргиллит и чуть не размозжил лодыжку. Мем Гоуди так искусно вправила кость, что все, кто видел перелом, удивлялись, как это он не остался хромым. Однако операция была трудной, кость расщепилась на осколки, поэтому первым делом Мем послала Энис за опийной настойкой. Мем объяснила, что для ее приготовления шесть недель настаивала опий на гроге. Хмельное Сэм не жаловал и не пил ничего крепче эля, а потому морщился, глотая пять ложек настойки, предписанных знахаркой. Позже он признался, что никогда прежде его грезы не были столь сладки.

Я на следующий же день пожалела, что украла опий из корзинки миссис Момпельон, и решила тайком возвратить его на место. Но всякий раз, когда возникала возможность, у меня не хватало духу. В конце концов я убрала пузырек в глиняный горшок. В моем распоряжении не было ни грога, ни шести недель, и все же, придя домой после смерти Мэгги, я взглянула на вязкую бурую кашицу и попыталась представить, какое количество нужно для одной сладкой ночи. Отщипнув липкий кусочек и положив его в рот, я поморщилась от горечи. Тогда я поделила кашицу пополам, слепила из одной половины шарик и обмазала его медом. Отправив шарик в рот, я глотнула эля. Затем подкинула пару поленьев в огонь и, усевшись у очага, уставилась на тусклый клинышек пламени.

Время превратилось в веревку, что разматывается ленивой спиралью. Выпроставшаяся нить вильнула в сторону, расползлась вширь, и я заскользила по ней, как листок на ветру. Я парила в легких теплых потоках, возносясь высоко-высоко над Уайт-Пиком, взрезая серые облака, жмурясь на слепящем солнце. Откуда-то донесся крик совы – плавная и тягучая нота, бесконечная, богатая, как нарастающий звук охотничьего рога, дюжины рогов, трубящих разом в сладостной гармонии. Луч солнца тронул их стройный ряд, и я различила ноты, текучие, капающие золотым дождем. Шлепаясь на землю, они не разбрызгивались, а вновь собирались воедино, нанизываясь друг на друга. Высились стены, парящие арки – целый сияющий город с дивными башнями, растущими одна из другой, подобно тугим бутонам, что развертываются на тысяче ветвей. Город, весь белый с золотым, широкой дугой окаймлял сапфировое море. Я взглянула вниз и увидела себя, как я брожу по извилистым улочкам, за спиной колышется плащ. Мои дети, тоже в плащах, шли вприпрыжку по обе стороны от меня, веселые маленькие фигурки, не отпускающие моих рук. Солнце выжигало высокие белые стены, гулкое и дрожащее, как удары колокола.