Джералдин Брукс – Год чудес (страница 20)

Момпельон убрал руку с плеча полковника, будто боялся запачкаться.

– Не нужно быть священником, чтобы быть мужчиной! – вскричал он.

Сказав это, он резко развернулся и подошел к камину, над которым крест-накрест висели блестящие церемониальные шпаги. Сам того не замечая, он все еще сжимал в руке письмо. Когда он тяжело облокотился на каминную полку, бумага скомкалась у него в ладони. Он старался обрести самообладание. Из моего убежища мне видно было его лицо. Он сделал глубокий вдох и выдох, словно бы усилием воли разглаживая складки у себя на лбу и вокруг рта. Казалось, он надевает маску. Когда он вновь повернулся к полковнику, лицо его было спокойно и невозмутимо.

– Если нельзя иначе, прошу, отошлите жену с дочерью, а сами останьтесь здесь и исполните свой долг.

– Не учите меня моему долгу! Я же не учу вас вашему, хотя мог бы сказать, что лучше бы вам позаботиться о вашей хрупкой невесте.

Момпельон слегка покраснел.

– Что до моей жены, сэр, признаюсь, я умолял ее уехать, как только заподозрил то, что нынче нам доподлинно известно. Однако она отказалась, обосновав это тем, что ее долг остаться, а теперь она говорит, я должен радоваться ее решению, ибо как я могу требовать от других того, чего не требую от самых близких.

– Вот как. У вашей жены настоящий дар делать неудачный выбор. А впрочем, опыта у нее достаточно.

Оскорбление было столь неприкрытым, что я тихонько ахнула. Момпельон сжал кулаки, но голоса не повысил.

– Возможно, вы правы. Но и я убежден, что ваш нынешний выбор в корне неверен. Уедете – и вас освищет вся деревня. Люди не простят вам, что вы их покинули.

– А по-вашему, меня заботит, что обо мне думают потные землекопы и их грязное отродье?

Момпельон шумно втянул воздух и двинулся на полковника. Полковник был человек крупный, но священник был на целую голову выше, и, хотя он оказался ко мне спиной, полагаю, лицо его стало точь-в-точь как в тот вечер, когда убили Энис. Полковник примирительно вскинул руки:

– Послушайте, сэр, я вовсе не умаляю ваших сегодняшних усилий. Весьма красноречивая проповедь. Вы заслуживаете наивысшей похвалы. Я не считаю, что вы поступили дурно, внушив прихожанам, что они святые мученики. Напротив, вы очень славно все устроили. Пусть хоть чем-то утешатся, раз у них все равно нет выбора.

Раз у них все равно нет выбора. Я кубарем катилась с вершины, куда вознесла меня проповедь мистера Момпельона. И правда, какой у нас был выбор? Будь мои дети живы, возможно, все сложилось бы иначе, возможно, я бы всерьез обдумывала отчаянный побег неизвестно куда. А впрочем, вряд ли. Как Эфра сказала моему отцу, что толку менять крышу над головой и кусок хлеба на опасности большой дороги, особенно в начале зимы и без разумного плана. В окрестных деревнях и без того не любят бродяг и скорее гонят их прочь. Как бы встретили нас, прослышав, откуда мы пришли? Уберегая детей от одной угрозы, я подвергла бы их множеству других. Но теперь, когда мои мальчики лежали на кладбище, у меня и вовсе не было причин уходить. Чума уже лишила меня самого ценного, а то, что осталось, едва ли стоило борьбы. В ту минуту я осознала: в том, что я поклялась остаться, не было никакой большой заслуги. Я осталась бы в любом случае, потому что жажда жизни во мне угасла и мне некуда было идти.

Полковник Бредфорд повернулся к священнику спиной и, разглядывая полки с книгами в открытую дверь библиотеки, с нарочитым безразличием продолжил:

– Но у меня, как вы проницательно заметили, возможность выбора есть. И я намереваюсь ей воспользоваться. А теперь прошу меня извинить. Как вы понимаете, сегодня мне предстоит принять еще множество решений. К примеру, что с собою взять – Драйдена или Милтона? Пожалуй, лучше Милтона. У Драйдена довольно смелые темы, однако рифмы довольно банальны, вы не находите?

– Полковник Бредфорд! – Голос Момпельона прокатился по дому. – Наслаждайтесь своими книгами. Наслаждайтесь, пока можете! Ибо в саване нет карманов! Вижу, вам нет дела, что подумают о вас в деревне, но пусть вы и не цените этих людей, есть тот, кому они дороги. Кто горячо любит их. И отвечать вам придется перед ним. Я никогда не говорю легкомысленно о суде Божьем, однако на вас, я уверен, выльются чаши гнева его, и возмездие его будет ужасно! Страшитесь, полковник! Страшитесь наказания куда хуже чумы!

С этими словами он стремительно вышел вон, запрыгнул на Антероса и поскакал прочь.

Когда Бредфорды проезжали через деревню в сторону оксфордской дороги, никто их не освистал. Мужчины снимали шляпы, женщины приседали в поклоне, как делали всю свою жизнь, – именно потому, что делали так всю свою жизнь. Бредфорды не взяли с собой никого из прислуги, одного только кучера, да и тот, довезя их до Оксфорда, повернет обратно. Еще утром полковник нанял двоих молодцев из семейства Хэнкок, никогда прежде на него не работавших, охранять запертый на все засовы Бредфорд-холл. Своих людей поставить на стражу он не мог: вдруг они пустят обратно несчастных, которым поместье все эти годы служило домом? Когда семейство уже собралось уезжать, те, кому некуда было податься, в слезах бросились на колени перед каретой и начали хвататься за дорожные накидки дам и целовать ботинок полковника. Миссис Бредфорд и ее дочь, пожалев своих горничных, спросили у полковника, нельзя ли двум-трем девицам пожить в конюшне или в сарае, однако им было отказано даже в этом.

Как обыкновенно и бывает, богатые дали меньше всех, а бедные поделились последним. К вечеру все слуги Бредфордов нашли приют в домах деревенских жителей – все, кроме Мэгги и Брэнда, мальчишки-буфетчика. Оба были родом из Бейквелла и, не связанные воскресной клятвой, как мы ее теперь называли, решили отправиться туда и посмотреть, не примут ли их родственники. Мистер Момпельон поручил им разослать письма по окрестным деревням, чтобы все в округе как можно скорее узнали о наших планах. И это была почти вся их поклажа. После того как мы столько провозились с сундуком, Мэгги решила не брать его с собой, чтобы бейквеллская родня не опасалась, что в него заронились семена заразы. Мэгги и Брэнд отправились в путь пешком – тучная женщина опиралась на руку тощего мальчишки, – и, когда они обернулись у межевого камня и помахали нам на прощанье, полагаю, много кто им позавидовал.

Меж тем всем нам предстояло свыкнуться с жизнью в просторной зеленой тюрьме, что мы избрали сами. Неделя выдалась теплой, снег растаял и превратился в липкую хлябь. Обыкновенно на другой день после такого потепления на улицах вовсю грохотали колеса: возчики развозили запоздалые заказы, странники выдвигались в путь. Однако на этот раз оттепель не принесла всегдашнего оживления, и мы начали постепенно постигать последствия нашей клятвы.

Трудно сказать, отчего клятва была мне в тягость, ведь едва ли я покидала деревню более полудюжины раз в год. И все же в понедельник утром ноги сами понесли меня к межевому камню, стоявшему на лугу, за которым начинался крутой спуск в деревню Стоуни-Миддлтон. Тропинка была хорошо проторена колесами и копытами. Детьми мы любили сбегать по этому склону, стремглав, самозабвенно, все быстрее перебирая ногами, оступаясь и скатываясь вниз клубком из острых локтей и ссаженных коленок. Не раз я проделывала долгий, тяжелый путь обратно в гору, зная, что дома меня выпорют за помятое, запачканное платье.

Теперь же я с тоской глядела на запретную тропу. Метель содрала бронзовые листочки с буков и желтые с берез. Они лежали, скользкие от талых вод, темные и прелые, в глубоких канавах по обеим сторонам тропы. Каменщик Мартин Милн проделывал в межевом камне отверстия для нашего нового странного метода торговли. Утро было тихое, и стук молота по резцу, подобно колокольному звону, разносился по всей округе. На шум собралась небольшая толпа. Внизу, вдалеке, ждал возчик с телегой; мул его щипал траву. Очевидно, письма мистера Момпельона сделали свое дело, ибо возчик не смел приближаться, пока ему не подадут знак. Священник тоже был здесь и руководил работой каменщика, а когда счел, что отверстия достаточно глубоки, залил их уксусом и поместил внутрь монеты. Первая партия припасов состояла из муки, соли и прочего самого необходимого. Во вторую войдут товары по требованию, список которых священник оставил возле камня. Был еще и другой список – погибших от чумы. У многих в соседних деревнях жили друзья и родные, жаждавшие новостей. В тот день в списке значились трое: дочка трактирщика Марта Брэндс, а также Джуд и Фейт Хэмилтоны, брат и сестра, что вместе с другими мучителями Энис и Мем Гоуди лежали теперь возле своих жертв на церковном кладбище.

Когда с делом было покончено, мистер Момпельон махнул возчику, все мы отошли на безопасное расстояние, и тот повел мула вверх по склону. Добравшись до камня, возчик торопливо выложил поклажу, забрал деньги со списками и помахал рукой.

– С вами наши молитвы и благословения! – крикнул он. – Да помилует Господь вашу добродетель!

С этими словами он залез на мула и поехал обратно в безопасность.

Майкл Момпельон вздохнул. Затем, заметив, как опечалены все вокруг, быстро оправился, улыбнулся и громко произнес:

– Вот видите? Соседи уже благословляют нас. Вы, друзья мои, становитесь олицетворением добродетели. Господь непременно услышит все их молитвы и явит нам свою милость.