Джералдин Брукс – Год чудес (страница 18)

И вот наконец он подобрался к сути. Разве не обязаны мы с такой же любовью отнестись к ближним? Отдать за них жизнь, если о том попросит Господь? До этой минуты он ни разу не упомянул о чуме, и я с удивлением обнаружила, что и сама не вспоминала о ней последние полчаса, хотя уже много недель не могла думать ни о чем другом.

– Братья и сестры, – произнес он с необычайной нежностью. – Все мы знаем, что Господь порой говорит с людьми грозным голосом, насылая на них чудовищные напасти. И из всех напастей чума – эта отрава в крови – одна из самых ужасных. Кто не страшится ее? С ее язвами, нарывами и карбункулами? С ее вечной спутницей – царицей ужаса Мрачной Смертью? И все же в своей бесконечной и непостижимой мудрости, меж всех окрестных городов и весей, Господь избрал нас и обрушил это бедствие на нашу деревню. Он испытывает нас, я в этом убежден. Из великой любви к нам он даровал нам возможность, что выпадает лишь немногим на этой земле. Мы, несчастные обитатели этой деревни, можем уподобиться нашему Спасителю. Кто из нас не ухватится за такой случай? Друзья, мы обязаны принять этот дар. Это сундук с сокровищами! Так запустим же в него руки и заберем эти несметные богатства! – Он понизил голос, будто намереваясь открыть нам важную тайну: – Кто-то скажет, что Господь поразил нас во гневе, а не из любви. Что мы заслужили это проклятье своими грехами. Разве первая чума в истории не была ниспослана Господом на египтян, чтобы их покарать? Разве фараон не ослушался Господа и разве не навлек разрушение на свое могущественное царство? Во мраке ночи, когда у нас отнимают первенца… – Он помедлил, взгляд его, влажный и блестящий, скользнул по рядам скамей и остановился на мне. – В такие времена проще верить в Божье возмездие, чем в его милосердие.

Но я не считаю, что Господь ниспослал это бедствие во гневе. Я не считаю, что в глазах его мы подобны фараону. О да, мы в своей жизни грешили – все без исключения и множество раз. Кому из нас дьявол не пел удодом, искушая нас, взывая к нашему тщеславию и отвлекая от Господа, Спасителя нашего? Друзья, каждому из нас доводилось слушать фальшивую музыку его речей. И нет таких, кто не последовал бы за ним и не пал. Нет таких, чей разум не растлевали бы злые помыслы.

Но я не считаю, что это кара Божья за наши грехи. О нет! – Он обвел взглядом собравшихся и, заприметив семьи горнорабочих, обратился к ним: – Как плавят руду, чтобы получить металл, так и мы должны очиститься в огненной печи болезни. И как кузнец следит за печью, порой не отходя от нее целую ночь, так и Господь пребывает с нами, совсем близко – быть может, ближе, чем был когда-либо прежде и будет когда-либо потом. – В пяти рядах от меня сидел Алан Хоутон, здешний бергмейстер[19], и я увидела, как седая голова его медленно поднялась на широких плечах, когда до него дошел смысл сказанного. Мистер Момпельон, заметив это, простер к нему руку: – А потому да не дрогнем, да не отступимся! Да не удовольствуемся тусклым блеском руды, коли Господу угодно, чтобы мы сияли!

– Аминь! – хрипло пророкотал Хоутон.

Горняки нестройно завторили ему:

– Аминь.

Священник повернулся к Хэнкокам, Меррилам, Хайфилдам и другим фермерским семьям.

– Друзья мои, плуг не всегда так бойко вспахивал ваши поля. Много спин надорвалось, отвоевывая землю у цепких корней и упрямых пней; руки истекали кровью, таская камни, что стройными рядами отмечают границу между пахотной землей и дикой природой. Добрый урожай не дается без страданий, не дается без борьбы, без тяжелой работы и, да, без потерь. Каждый из вас плакал по урожаю, загубленному засухой или вредителями. Плакал, но делал то, что должно, – расчищал почву под будущие посевы в надежде, что настанут лучшие времена. Плачьте, друзья мои, но и уповайте тоже! Ибо после поветрия этого настанут лучшие времена, надо лишь верить в чудеса Господни!

Он опустил взгляд и вытер лоб ладонью. В церкви стояла полная тишина. Все завороженно смотрели на высокого человека, что стоял за кафедрой с поникшей головой, будто собираясь с силами.

– Друзья, – проговорил он наконец. – Некоторые из нас имеют возможность бежать. У кого-то поблизости есть родня, которая с радостью примет его. У кого-то – друзья, на которых можно рассчитывать. А кто-то может уехать далеко отсюда, куда бы он ни пожелал.

Мое внимание привлекли Бредфорды, заерзавшие в первом ряду.

– Но чем же мы отплатим за доброту наших ближних, если занесем заразу в их дом? Какое бремя ляжет на наши плечи, если из-за нас погибнут сотни, что могли остаться в живых? О нет! Примем же выпавший нам крест! Пронесем же его во имя Господа! – Голос его, постепенно набиравший силу, звенел, будто колокол. А затем вновь сделался проникновенным, как у влюбленного: – Друзья, мы здесь, и здесь должны остаться. Пусть деревня эта станет для нас целым миром. Пусть никто не войдет и не выйдет из нее, пока не кончится чума.

Далее он обратился к подробностям нашего добровольного заточения, которые успел тщательно обдумать. Он уже написал графу Девонширскому в поместье Чатсворт-хаус, расположенное недалеко от нашей деревни, с изложением своего плана и просьбой о помощи. Если мы отгородимся от внешнего мира, граф готов снабжать нас продовольствием, дровами и лекарствами за свой счет. Припасы будут оставлять у межевого камня на юго-восточной оконечности деревни, и забирать их будет дозволено, когда возчик отъедет на безопасное расстояние. Тот, кто пожелает заказать что-то сверх самого необходимого, пусть оставит деньги в мелком ручье к северу от леса Райта, где вода очистит их от чумных зародышей, или в отверстиях в межевом камне, залитых уксусом, который, как считается, убивает заразу.

– Возлюбленные мои, вспомните слова пророка Исаии: «Оставаясь на месте, вы спасетесь. Будьте спокойны и терпеливы»[20]. – Помолчав, мистер Момпельон повторил: «Спокойны и терпеливы» – шепотом, растаявшим в тишине. А затем продолжил: – Спокойны и терпеливы… Не к такому ли состоянию духа все мы должны стремиться? – Да, закивали мы, да, конечно. И с новой силой его голос прорезал тишину: – Но израильтяне НЕ БЫЛИ спокойны, они НЕ БЫЛИ терпеливы. Вот что говорит нам Исаия: «Но вы не хотите и говорите: “Мы убежим и ускачем на конях”. От угрозы одного побежит тысяча, от угрозы пятерых вы все побежите. И останутся от вашей армии лишь древки флагов на вершинах холмов»[21]. Возлюбленные мои, не будем бежать, как отступники израильтяне! Ни от угрозы пяти, ни от угрозы десяти, ни даже от дважды десяти смертей. Ибо тех, кто бежит, ждет одиночество. Одиночество, подобное древку флага на холме. Одиночество и чурание. Чурание, что всегда было уделом прокаженных. Одиночество, и чурание, и страх. Страх будет единственным вашим верным спутником, не покидающим вас ни днем, ни ночью.

Возлюбленные, я знаю, в душе вы говорите: «Мы уже боимся». Мы боимся этой хвори, несущей с собою смерть. Но страх не останется позади. Он будет с вами, куда бы вы ни бежали. А в пути к нему прибавится полчище новых страхов. Ибо, если вам занеможется в чужом доме, вас могут выгнать на улицу, вас могут покинуть, вас могут запереть, и вы умрете в чудовищном одиночестве. Вам захочется пить, но никто не утолит вашу жажду. Вы возопите, но вопли ваши канут в пустоту. В чужом доме вам выпадет лишь одно – вина. Несомненно, вас обвинят в том, что вы принесли заразу. И обвинят справедливо! И отнесутся к вам с ненавистью в час, когда вам более всего нужна любовь!

Голос его сделался мягким, успокоительным.

– Останьтесь в уголке, который вы знаете и где знают вас. Останьтесь на земле, чьи золотые хлеба и блестящая руда вскормили вас. Останьтесь, и мы пребудем друг с другом. Останьтесь, и любовь Господа пребудет с нами. Останьтесь, дорогие друзья, и я обещаю: покуда я жив, никто в этой деревне не встретит смерть в одиночестве.

Он дал нам время помолиться и подумать, сказав, что вскоре попросит ответа. После этого он сошел с кафедры и вместе с Элинор, сияющей и добродушной, стал прохаживаться по рядам, вполголоса разговаривая с прихожанами. Одни семьи остались на местах, головы опущены в молитве и размышлениях. Другие беспокойно бродили по церкви, советуясь с родными и друзьями. Лишь теперь я заметила Томаса Стэнли в последнем ряду. Он встал и подошел к тем, кто прежде – и, вероятно, втайне до сих пор – придерживался более строгого вероучения, чем мы, а потому мог испытывать недоверие к мистеру Момпельону. Тихо и спокойно старый священник дал им понять, что поддерживает молодого.

Порой меж приглушенного гула слышны были взволнованные возгласы, и, к своему стыду, я увидела отца и Эфру в небольшой группе прихожан, которые махали руками и качали головами, выражая несогласие с замыслом пастора. Мистер Момпельон подошел к ним, а вскоре туда же направился и мистер Стэнли. Эфра отвела моего отца в сторонку, и, желая знать, о чем они толкуют, я подошла поближе.

– Подумай о нашем пропитании, муж мой! Коли мы уйдем отсюда, кто будет нас кормить? Да мы же помрем с голоду! Здесь, он говорит, мы будем сыты.

– Ага, «он говорит»… А я говорю, красивыми словами сыт не будешь. Дерьмовая из них похлебка. Они-то с женушкой получат свой хлеб от этого их графа, но когда это такие, как они, давали хоть полпенни таким, как мы?