Джеральд Даррелл – Птицы, звери и моя семья (страница 38)

– Двадцать миллионов драхм? – предложил он и засмеялся, увидев, что я ужаснулся. – У кого есть надел, тому нужен ослик, чтобы его обрабатывать, – сказал он. – Павло – мой ослик. Он зарабатывает мне и себе на жизнь, и пока он способен танцевать, я с ним не расстанусь.

Я был горько разочарован, но, видя его непреклонность, заставил себя оторваться от широкой теплой спины похрапывающего мишки, встал и стряхнул пыль. Что ж, говорю, я понимаю ваше желание оставить медведя, но если передумаете, дадите мне знать? Он рассудительно кивнул. И не будет ли он так добр сообщить мне, когда они будут выступать в городе?

– Конечно, – пообещал он. – Но вы и так узнаете: все только и будут говорить, что о моей чудесной Голове.

Мы обменялись рукопожатием. Павло встал на задние лапы, и я напоследок погладил его по голове.

Поднявшись на холм, я обернулся. Они стояли рядом. Мужчина помахал мне, а Павло, раскачиваясь, направил на меня свой нос. Приятно было думать, что это он так со мной прощается.

Я медленно брел домой, думая о цыгане и о говорящей голове и о чудесном Павло. Вот бы мне где-нибудь раздобыть маленького медвежонка и вырастить его, подумал я. Может, дать объявление в афинской газете?

Вся семья сидела в гостиной за чаем, и я решил поделиться с ними моей задумкой. Однако стоило мне войти в комнату, как разразилась буря. Марго завизжала, Ларри уронил на колени чашку с чаем, вскочил на ноги и обежал вкруг стола, Лесли замахнулся стулом, а мать на меня уставилась с расширенными от ужаса глазами. Вот уж не думал, что моя скромная персона может вызвать такую дружную и сильную реакцию.

– Уберите его! – рыкнул Ларри.

– Да, черт возьми, – поддержал его Лесли.

– Он нас всех задушит! – завопила Марго.

– Где твое оружие? – слабым голосом обратилась к Лесли мать. – Надо спасать Джерри!

Какой бес в них вселился? Да что там такое, за моей спиной? Я обернулся. На пороге стоял Павло и вожделенно принюхивался к десерту на столе. Я подошел к нему и взял его за намордник. Он приветливо потыкался носом в мою ладонь. Я объяснил домашним, что это всего лишь Павло.

– Только не это, – прохрипел Ларри. – Птицы, собаки, дикобразы… теперь еще медведь. Что он себе думает? Не дом, а какая-то арена для гладиаторских боев.

– Джерри, дорогой, поосторожнее, – дрожащим голосом сказала мать. – Он такой свирепый.

– Он нас всех передушит, – убежденно повторила Марго.

– Как я могу сходить за оружием, когда он стоит у меня на дороге? – вопрошал Лесли.

– Ты его здесь не оставишь, я запрещаю, – сказал Ларри. – Иначе это будет не дом, а медвежья берлога.

– Где ты его взял, дорогой? – спросила мать.

– Мне плевать, где он его взял, – отмахнулся Ларри. – Пусть сию же минуту отведет этого зверя обратно, пока он нас всех не порвал на куски. У парня никакого чувства ответственности. Я еще не готов к роли христианского мученика.

Павло встал на задние лапы и издал протяжный хрипловатый стон, которым, видимо, давал понять, что желает присоединиться к застолью. Но мои домашние поняли это по-своему.

– Ой! – завизжала Марго, как будто ее укусили. – Сейчас набросится!

– Джерри, отойди от него! – взмолилась мать.

– Я расправлюсь с этим сорванцом, и пусть пеняет на себя, – пообещал Ларри.

– Если выживешь, – вставил Лесли. – А ты, Марго, заткнись и не усугубляй. Ты этого зверя только провоцируешь.

– Хочу и кричу! – возмутилась сестра.

От страха все так раздухарились, что у меня пока не было ни единого шанса что-либо объяснить. Теперь я попробовал вставить пару слов. Во-первых, говорю, Павло мне не принадлежит, а во-вторых, он совершенно ручной, мухи не обидит.

– Я отказываюсь верить, – заявил Ларри. – Ты его украл в каком-нибудь бродячем цирке. Мало того что нас распотрошат, так еще и арестуют за укрывательство краденого.

– Дорогой, успокойся, – сказала мать. – Сейчас Джерри нам все объяснит.

– Объяснит? – взвился Ларри. – Объяснит? Как можно объяснить появление медведя в гостиной?

Я сказал, что медведь принадлежит цыгану, у которого еще есть говорящая голова.

– Говорящая голова? – переспросила Марго. – В каком смысле?

Я объяснил, что она живет отдельно от туловища и разговаривает.

– Парень спятил, – убежденно сказал Ларри. – Его надо сдать в психушку, и чем скорее, тем лучше.

К этому моменту все мое дрожащее семейство забилось в дальний угол. Я негодовал и настаивал на том, что говорю все как есть, а в доказательство Павло им сейчас станцует. Одной рукой схватив со стола кусок пирога, палец другой руки я просунул в кольцо на наморднике и скомандовал, как это делал хозяин медведя. Жадно поглядывая на пирог, Павло рыкнул и пустился со мной в пляс.

– Смотрите! – закричала Марго. – Смотрите! Он танцует!

– Да пусть он отплясывает, как целый кордебалет, плевать я хотел, – сказал Ларри. – Чтобы духу его здесь не было!

Я просунул пирог через намордник, и Павло с жадностью его проглотил.

– А он довольно милый. – Мать поправила очки и с интересом разглядывала мишку. – Я вспомнила, у моего брата в Индии была медведица. Очень даже симпатичная.

– Нет! – одновременно вскричали Ларри и Лесли. – Только не медведь.

Я сказал им, что это по-любому невозможно, так как хозяин отказывается его продавать.

– Вот и прекрасно, – сказал Ларри. – Почему бы тебе прямо сейчас его не вернуть, если с танцульками закончено?

Я прихватил еще кусок пирога в качестве взятки и, просунув палец в кольцо, вывел мишку из дома. Мы не успели дойти до оливковой рощи, как столкнулись с уже отчаявшимся цыганом.

– Вот ты где! Вот ты где! Ах ты, проказник. А я думаю, куда он пропал? Он никогда от меня не отходит, поэтому я его даже не привязываю. Не иначе как он вас полюбил.

Я честно признался, чтó считаю единственной причиной, по которой Павло за мной последовал. Для него я поставщик шоколада.

– Уф! – выдохнул мужчина. – Какое облегчение. Я уж решил, что он пошел в деревню, и тогда мне не избежать неприятностей с полицией.

Я неохотно передал Павло хозяину и смотрел, как они уходят в свой бивуак под оливами. А затем не без трепета пошел обратно. Хотя я был не виноват в том, что медвежонок последовал за мной, я понимал: мои поступки в прошлом говорят против меня, и нужно будет пустить в ход все мое красноречие, чтобы оправдаться.

На следующее утро все еще в мыслях о мишке я, как обычно, отправился в город к моему наставнику господину Кралефскому. Это был горбатый гном с широко распахнутыми янтарными глазами, выражавшими неподдельное страдание из-за неспособности повысить мой образовательный уровень. Он обладал двумя чудесными качествами: особой любовью к природоведению (в его доме весь чердак был отдан разнообразным канарейкам и другим птицам) и тем, что большую часть времени жил в придуманном им мире, где был героем. Он рассказывал мне о своих приключениях, в которых компанию ему неизменно составляла какая-нибудь безымянная героиня, известная просто как «дама».

Первая половина утра была посвящена математике, а поскольку я мог думать исключительно о медвежонке, моя тупость выглядела особенно заметной, к ужасу Кралефского, полагавшего, что давно исчерпал глубины моего невежества.

– Дорогой мой, вы сегодня какой-то несосредоточенный, – сказал он мне прямо. – Вы не в состоянии уразуметь простейшие вещи. Может быть, вы переутомились? Сделаем-ка мы с вами небольшую передышку.

Кралефский любил эти передышки не меньше моего. Повозившись на кухне, он выходил с двумя чашками кофе и печеньем, мы располагались поуютнее, а дальше начинались феерические рассказы о его воображаемых приключениях. Но в то утро до этого дело не дошло. Когда мы уселись и пригубили кофе, я упомянул о цыгане с его медвежонком Павло и говорящей головой.

– Невероятно! – воскликнул он. – Встретить такое в оливковой роще… Представляю, как вы удивились.

Глаза его вдруг остекленели, он впал в задумчивость, глядя в потолок, а из накренившейся чашки кофе выливался в блюдце. Очевидно, мой рассказ вызвал у него некие ассоциации. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он последний раз поделился со мной своими воспоминаниями, и я с нетерпением ждал чего-нибудь новенького.

– В молодости… – начал Кралефский и проверил, внимательно ли я его слушаю. – В молодости я был немного легкомысленным и вечно попадал в какой-нибудь переплет.

Он хохотнул, думая о своем, и стряхнул с жилетки крошки от бисквита. Человека с маникюром и кротким взглядом трудно было заподозрить в легкомысленности, но я сделал над собой усилие.

– Было время, когда я подумывал о цирке. – Он произнес это так, словно сознался в детоубийстве. – Помню, как в деревню, где мы жили, приехал цирк и я посмотрел все представления. Все до одного. Я близко познакомился с артистами, и меня даже кое-чему научили. Говорили, что я отлично работаю на трапеции.

Он посмотрел на меня застенчиво, не зная, как я на это отреагирую. Я с серьезным видом кивнул, как будто в самой мысли о Кралефском на трапеции, в обтягивающем трико, не было ничего смешного.

– Еще печенья? – спросил он. – Да? Вот ключ ко всему! Я, пожалуй, тоже съем.

Я жевал печенье и ждал продолжения.

– Короче, – продолжил он, – неделя пролетела, и вот наступил вечер последнего представления. Я бы его не пропустил ни за что на свете. Компанию мне составила подруга, молодая дама. Как она смеялась, когда вышли клоуны! Еще ей очень понравились лошади. Если бы она знала, какой кошмар ее ждет.