Джеральд Даррелл – Птицы, звери и моя семья (страница 37)

Тут Роджер, следивший за моим интересом к змеям со все возрастающим неодобрением, поднялся на ноги и, прежде чем я успел его остановить, встряхнулся, тем самым дав понять, что нам пора уходить. К сожалению, его выходка не прошла незамеченной. Змеиный клубок дернулся, блеснув на солнце, а затем самка выпростала тело и поспешно уползла в спасительные вересковые заросли, потащив за собой сцепленного с ней беспомощного самца. Роджер поглядел на меня, довольно чихнул и покрутил своим хвостом-обрубком. Я был раздосадован, о чем сообщил ему без обиняков. А если бы тебя, сказал я, спугнули во время случки и вот так же позорно утащили с поля любовной битвы?

Вместе с летом на остров пришли цыгане, чтобы помочь убрать урожай и прибрать к рукам все, что плохо лежит. Черноглазые, смуглые, почти темнокожие благодаря солнцу, с всклокоченными волосами, в каких-то обносках, они передвигались семейными группками по дорогам, покрытым белой пылью, кто на ослике, кто на шустром маленьком пони, блестящем как каштан. Их таборы отличались убогостью и живописностью: на огне бурлили горшки с разным варевом, в тени под грязными навесами сидели на корточках старухи с малышами на коленях и выискивали у них блох, а ребята постарше, потрепанные, как листья одуванчика, с криками барахтались в пыли. Мужчины, владеющие побочной профессией, занимались кто чем. Один перекручивал и связывал вместе пестрые воздушные шары, придавая им необычные формы зверушек, которые при этом протестующе скрипели. Другой, возможно гордый владелец театра теней Карагиозис[4], обновлял вырезанные из яркого картона куклы и оттачивал характерные вульгарности и репризы к удовольствию хихикающих красоток, занятых приготовлением пищи или вязанием в тенечке.

Я давно хотел сойтись поближе с цыганами, но они отличались застенчивостью и враждебностью к чужакам, а греков со скрипом терпели. Моя почти белесая от солнца копна волос и синие глаза автоматически делали меня подозрительным, и даже если мне позволялось посетить их табор, они никогда не открывали душу подобно местным крестьянам, рассказывавшим о своей личной жизни и сокровенных мечтах. Однако именно цыгане косвенно послужили поводом для скандала в моей семье. Тот редкий случай, когда я был абсолютно ни при чем.

Исключительно жаркий летний день клонился к закату. Мы с Роджером замучились, преследуя большого и жутко строптивого домового ужа вдоль сухой кладки. Пока мы разбирали одну секцию, змея шустро перебиралась в следующую, и не успевали мы восстановить кладку, как ее следы уже терялись в каменном лабиринте. В конце концов нам пришлось признать свое поражение, и мы пошли домой пить чай, потные, пыльные, с пересохшим горлом. За поворотом внизу просматривалась небольшая долина, а рядом, в оливковой роще, я увидел, как мне показалось, мужчину с огромной собакой. Присмотревшись, я остолбенел: это был медведь. От изумления у меня непроизвольно вырвалось громкое восклицание. Медведь встал на задние лапы и обернулся в мою сторону, а следом и мужчина. Он приветственно помахал мне рукой и продолжил раскладывать под деревом свои пожитки, медведь же снова присел и с интересом наблюдал за действиями хозяина. Охваченный радостным волнением, я заспешил вниз по склону. Я, конечно, слышал про пляшущих медведей, но видеть их не приходилось. Так что я не мог упустить такую возможность. Приблизившись, я поздоровался с мужчиной, и он, оторвавшись от дела, достаточно вежливо мне ответил. Я убедился в том, что это цыган с темными горящими глазами и иссиня-черной шевелюрой, а вот одет он был куда богаче своих соплеменников: приличный костюм и туфли, что было редкостью в те дни даже среди крестьян с собственными наделами.

Я спросил, безопасно ли подойти вплотную с учетом того, что медведь не привязан, хотя и в кожаном наморднике.

– Можете подойти, только без собаки, – сказал он. – Вас Павло не тронет.

Повернувшись к Роджеру, я понял по его взгляду, что при всей своей отваге он встрече с медведем не рад и держится рядом исключительно из чувства долга. Услышав, что можно возвращаться домой, он посмотрел на меня с благодарностью и затрусил вверх по склону с таким видом, будто никакого медведя и не приметил. Несмотря на заверения мужчины, что Павло безобиден, я приближался к нему с осторожностью. Даже сидя на задних лапах, зверь этот, совсем еще молодой, был на фут выше меня, а на его широких мохнатых лапах красовались устрашающе посверкивающие когти, которые он мог запросто пустить в ход. Мишка поглядывал на меня своими мерцающими карими глазками и ровно дышал. Чем-то он был похож на ожившую гору водорослей. Я обходил это чудо, желая оценить его достоинства под разными углами.

При этом я засыпал мужчину вопросами. Сколько лет зверю? Где его раздобыли? Что он умеет?

– Он танцует, зарабатывает на жизнь себе и мне, – ответил мужчина. Мой восторг его явно забавлял. – Сейчас покажу.

Он поднял с земли палку с крючком на конце и просунул его в кольцо на наморднике.

– Давай потанцуй с папой.

Медвежонок быстро вскочил. Мужчина щелкнул пальцами и начал насвистывать жалобную мелодию, переступая в такт, а мишка составил ему пару. Они вместе устроили торжественный менуэт среди кустов колючек цвета электрик и высушенных стеблей златоцветника. Я готов был смотреть на это бесконечно. Когда песня закончилась, мишка, явно по заведенному порядку, опустился на четыре лапы и громко чихнул.

– Браво! – тихо сказал хозяин. – Браво!

Я с воодушевлением захлопал. Еще никогда, честно признался я ему, не видел я красивее танца и такого замечательного исполнителя, как Павло. Можно мне его погладить?

– Можете с ним делать все что угодно! – засмеялся мужчина и вытащил крючок из кольца на наморднике. – Он у меня дурачок. Не причинит вреда даже тому, кто стащит у него еду.

В доказательство своего утверждения он принялся чесать медвежонку спину, а тот, задрав голову к небу, издавал утробное, хриплое урчание, потом в экстазе распростерся на земле и стал похож на брошенную медвежью шкуру.

– Он любит, когда его щекочут, – сказал хозяин. – Пощекочите его.

Следующие полчаса превратились для меня в истинное наслаждение. Я щекотал мишку, а он урчал от удовольствия. Я изучал его большие когти и уши и ясные глазенки, а он терпел меня, делая вид, что спит. Привалившись к теплой туше, я заговорил с хозяином. В моей голове созрел план. Я решил, что медвежонок должен стать моим. Собаки и другие домашние питомцы быстро к нему привыкнут, и мы с ним будем вальсировать на холмах. Я уже убедил себя в том, что моя семья придет в восторг от такого умнейшего существа. Но для начала надо человека задобрить, чтобы легче было с ним торговаться. С местными крестьянами торговля превращалась в голосистый, затяжной и в целом непростой процесс. Но здесь я имел дело с цыганом, а уж они по части торговаться натуральные виртуозы. Он не производил впечатления человека замкнутого и сдержанного, как другие цыгане, с которыми я имел дело, и я это воспринял как добрый знак. Я спросил, откуда он приехал.

– Издалека, издалека, – ответил он, закрыл свои пожитки старым брезентом и начал вытряхивать худые одеяла, которые наверняка послужат ему ночным ложем. – Прошлой ночью мы приплыли в Лефкими и с тех пор все время на ногах. Я, Павло и Голова. В автобус Павло, сами понимаете, не пускают, боятся. Прошлую ночь мы вообще не спали, но сегодня выспимся здесь, а уж утром доберемся до города.

Заинтригованный, я попросил его пояснить, что значит «я, Павло и Голова».

– Голова. Моя говорящая Голова. – Он снова подхватил свою медвежью палку и с ухмылочкой постучал ею по брезенту, прикрывающему пожитки.

Я извлек из кармана шортов обглоданную помятую шоколадку и стал ее скармливать мишке, а тот сопровождал каждый съеденный кусочек сладострастными стонами и слюнотечением. Я повторил, что не понимаю, о чем идет речь. Мужчина присел передо мной на корточки и закурил, поглядывая на меня своими темными глазами, загадочными, как у ящерицы.

– У меня есть Голова. – Он показал большим пальцем на груду пожитков. – Живая Голова. Она разговаривает и отвечает на вопросы. Это, без сомнения, удивительное существо.

Я был вконец озадачен.

– Вы хотите сказать, что это голова без туловища?

– Ну да, без туловища. Одна голова. – Он сложил перед собой две ладони так, словно держал в них кокосовый орех. – Она сидит на палочке и разговаривает с человеком. Такого вы еще не видели.

– Но как она может жить без туловища?

– Магия, – произнес он с важным видом. – Я этому научился у моего прапрадеда.

Конечно, он меня разыгрывал. Как ни увлекательно было рассуждать о говорящих головах, я поймал себя на мысли, что мы уходим от моей главной цели – заполучения медвежонка, который, довольно посапывая, слизнул сквозь намордник последний кусочек шоколадки. Еще раз вглядевшись в сидящего на корточках задумчивого собеседника в сигаретном облаке, я решил, что с ним надо говорить без обиняков. И прямо спросил, готов ли он продать медведя и за сколько.

– Продать Павло? – переспросил он. – Никогда! Он мне как сын.

А если в хороший дом? Где его будут любить и где ему позволят танцевать? Мужчина посмотрел на меня, в задумчивости попыхивая сигареткой.