Джеральд Даррелл – Птицы, звери и моя семья (страница 30)

Наконец мы приехали на виллу, хорошо упрятанную среди олив, с подъездной дорожкой, обсаженной высокими эвкалиптами с зеленовато-розовыми стволами. Дорожку охраняли сидящие на двух колоннах белокрылые львы, которые проводили меня и Салли презрительными взглядами. Громадный дом возвышался на площади в форме каре. Когда-то богатый красный особняк в венецианском стиле со временем поблек до розового, штукатурка отстала и местами потрескалась от влаги, а на крыше, я заметил, здесь и там не хватало коричневых черепиц. Под навесами пестрело столько ласточкиных гнезд – в данный момент пустых, заброшенных, как такие маленькие темные печки, – сколько я в одном месте никогда не видел.

Я привязал Салли к удобному дереву и направился к арке, за которой открывалось центральное патио. У входа висела ржавая цепочка, и, когда я за нее потянул, из глубины дома донеслось слабое позвякивание колокольчика. Я терпеливо подождал и уже собирался позвонить еще раз, когда массивные деревянные двери открылись. Передо мной стоял мужчина – с виду настоящий бандит. Высокий, коренастый, с впечатляющим ястребиным носом, раскидистыми, пышными седыми усами и гривой вьющихся седых волос. Алая феска, свободного покроя белая блуза, изящно расшитая красной и золотой нитью, мешковатые плиссированные черные шаровары, а на ногах восточные туфли с загнутыми носами, декорированные большущими красно-белыми помпонами. Его смуглое лицо осклабилось, и я увидел два ряда золотых зубов. Это было все равно что заглянуть на монетный двор.

– Господин Даррелл? – уточнил он. – Добро пожаловать.

Я последовал за ним в дом через патио в магнолиях и заброшенных на зиму клумбах. Он провел меня по длинному коридору, выложенному красной и синей кафельной плиткой и, распахнув дверь, пригласил в мрачноватую залу, от пола до потолка уставленную книжными полками. В большом камине колыхался, шипел и потрескивал огонь. Над камином висело необъятных размеров почерневшее от времени зеркало в золотой раме. На длинной кушетке перед камином, почти невидимая за цветными шалями и подушками, сидела графиня.

Я совершенно не такой ее себе представлял. Я рисовал в своем воображении высокую худую и довольно страшненькую особу, а мне навстречу, словно в танце, подлетела маленькая толстуха с розовым в ямочках лицом – такой бутон. Ее медового цвета волосы были собраны в высокий пучок а-ля Помпадур, а из-под удивленно выгнутых раз и навсегда бровей глядели глаза, зеленые и блестящие, как незрелые оливки. Она взяла мою руку в свои теплые пухлые ладошки и прижала к пышной груди.

– Как мило, как это мило, что вы пришли, – пропела она голосом маленькой девочки. От нее разило пармской фиалкой и бренди в равных пропорциях. – Как это мило. Я могу вас называть Джерри? Ну конечно могу. Мои друзья называют меня Матильдой… хотя, разумеется, это не мое настоящее имя. Вообще-то, я Стефани Зиния… грубовато… звучит как название патентованного лекарства. Матильда мне нравится гораздо больше. А вам?

Я осторожно ответил, что имя очень симпатичное.

– Да, такое успокаивающее, старомодное. Имена, согласитесь, – это важно. Например, он, – графиня показала на человека, который меня впустил, – по рождению Деметриос, но я его называю Мустафа.

Она подалась вперед и, едва не задушив меня ароматами бренди и пармской фиалки, прошипела по-гречески:

– Он незаконнорожденный турок.

Мужчина побагровел, усы ощетинились, так что он стал еще больше похож на бандита.

– Я не турок, – прорычал он. – Вы все врете.

– Вы турок, и зовут вас Мустафа, – парировала она.

– Нет… не турок… это неправда. – От гнева у него почти пропал голос. – Врете вы.

– Я не вру.

– Врете.

– Нет.

– Врете.

– Не вру!

– Законченная старая врунья.

– Старая? – взвизгнула графиня, делаясь пунцовой. – Вы смеете называть меня старой? Вы… вы… турок.

– Старая и толстая, – холодно сказал Деметриос-Мустафа.

– Это уже слишком, – взвыла она. – Старая… толстая… Вы уволены! Дорабатываете последний месяц. Нет, проваливайте прямо сейчас, турок-бастард!

Деметриос-Мустафа принял королевскую осанку.

– Прекрасно. Вы желаете, чтобы перед моим уходом я подал напитки и обед?

– Разумеется.

Он молча пересек комнату, достал из ведерка со льдом, стоящего за диваном, бутылку шампанского, открыл ее и разлил ее содержимое в равных пропорциях с бренди по трем бокалам. Подал нам и поднял свой.

– Тост, – торжественно объявил он, обращаясь ко мне. – Выпьем за здоровье пожилой толстой лгуньи!

Та еще дилемма. Выпить – значит согласиться с его мнением о графине, что было бы, мягко говоря, невежливо; если же отказаться, то он запросто может сделать меня калекой. Я колебался, но тут графиня, к моему удивлению, довольно захихикала, и на ее гладких пухлых щечках обозначились очаровательные ямочки.

– Не надо дразнить нашего гостя, Мустафа. Хотя, должна признаться, этим тостом ты поставил хорошую точку. – С этими словами она сделала изрядный глоток.

Деметриос-Мустафа ухмыльнулся мне, и его золотые зубы сверкнули в отблесках огня в камине.

– Пейте, kyrie, – сказал он. – Не обращайте на нас внимания. Она живет ради вкусной еды, напитков и перепалок, и мои обязанности состоят в том, чтобы ее всем этим обеспечивать.

– Глупости. – Графиня схватила меня за руку и повела к дивану, а у меня было такое чувство, будто я прилепился к пухленькому розовому облачку. – Глупости. Я много ради чего живу. И хватит уже лакать мои напитки, пьяница. Идите и разберитесь насчет еды.

Деметриос-Мустафа осушил бокал и покинул комнату, а графиня уселась на диван и одарила меня улыбкой, не выпуская моей руки.

– Вот сейчас уютно, – удовлетворенно сказала она. – Мы вдвоем. Скажите, вы всегда ходите в одежде, забрызганной грязью?

Я смутился и поспешил ей рассказать про Салли и случившийся инцидент.

– Так вы приехали на ослике. – В ее устах это прозвучало так, словно речь шла об экзотическом виде транспорта. – Как это мудро с вашей стороны. Я сама не доверяю автомобилям – шумные, неконтролируемые, ненадежные. Когда еще был жив мой муж, у нас был автомобиль, большой, желтый. Это, скажу я вам, был настоящий зверь. Мужа он слушался, а вот мне не подчинялся ни в какую. В один прекрасный день, вопреки всем моим стараниям, он самовольно дал задний ход и врезался в большой лоток с овощами и фруктами, после чего свалился с пристани в море. Когда я вышла из больницы, я сказала мужу: «Генри»… так его звали. Согласитесь, очень изящное и буржуазное имя. Так на чем я остановилась? Ах да. Я сказала ему: «Генри, этот автомобиль – злобная тварь. В нем поселился злой дух. Ты должен его продать». Что он и сделал.

Бренди с шампанским на голодный желудок вкупе с жаром от камина совсем меня разморили. Голова приятно кружилась, я кивал и улыбался, а графиня продолжала радостно щебетать.

– Мой муж был очень культурным человеком, очень даже. Он коллекционировал книги. Книги, картины, марки, пробки от пивных бутылок, все связанное с культурой привлекало его внимание. Незадолго до смерти он начал собирать бюсты Наполеона. Вы бы удивились, узнав, сколько было понаделано бюстиков этого ужасного плюгавого корсиканца. Мой муж успел собрать пятьсот восемьдесят два. «Генри, – сказала я ему. – Генри, это надо прекратить. Или ты перестаешь собирать бюсты Наполеона, или я тебя бросаю и уезжаю на остров Святой Елены». Я, конечно, пошутила, но знаете, что он мне на это ответил? Он сказал, что подумывает о том, чтобы провести каникулы на острове Святой Елены… со всеми своими бюстами. Боже, какая целеустремленность! Откуда что берется? Нет, я не против культурных увлечений, но ведь это уже помешательство.

В комнату вошел Деметриос-Мустафа, снова наполнил наши бокалы, объявил, что обед будет подан через пять минут, и покинул нас.

– Он был, что называется, заядлым коллекционером, – продолжила графиня. – Когда я замечала этот фанатичный огонек в глазах, меня охватывала дрожь. Как-то на ярмарке он увидел уборочный комбайн, и глаз у него сразу загорелся, но тут уж я топнула ногой. «Генри, – говорю, – нам в доме только не хватало десятков уборочных комбайнов. Ты не можешь коллекционировать что-то разумное? Например, ювелирку или меха?» Грубовато, наверно, да, дорогой, но что мне оставалось? Стоило мне на минуту расслабиться, и весь наш дом был бы заставлен уборочной техникой!

В комнату снова вошел Деметриос-Мустафа и объявил:

– Обед подан!

Продолжая щебетать, графиня повела меня за руку из комнаты по выложенному кафелем коридору, потом вниз по скрипучей деревянной лестнице и привела в громадную кухню в подвале. Рядом с ней наша достаточно большая кухня показалась бы карликовой. Пол был вымощен каменной плиткой, а вдоль одной стены выстроилась целая батарея пылающих, пламенеющих угольных печей, на которых что-то булькало в горшках. По стенам были расставлены всевозможные медные кастрюли, чайники, тарелки, кофейники, огромные сервировочные блюда и супницы. Все это переливалось в розовато-красных отблесках огня, как такие жуки-скакуны. Посередине кухни стоял обеденный стол поперечником в дюжину футов из красивого полированного лесного ореха, накрытый на две персоны. Белоснежные салфетки, сверкающие приборы. В центре стола возвышались два громадных серебряных подсвечника, и в каждом горело полчище свечей. Соединение рабочей кухни с царской обеденной залой производило довольно необычный эффект. Здесь было очень жарко, а запахи стояли такие восхитительные, что они практически перебивали ароматы, исходившие от графини.