Джеральд Даррелл – Птицы, звери и моя семья (страница 16)

– Уж не хочешь ли ты мне сказать, что он… что этот мужчина… что он из этих?

– О господи, мать, из кого ж еще! – вышел он из себя. – Отчаянный педик. По-твоему, почему он умчался в Афины? Да потому что завел роман с семнадцатилетним красавчиком-киприотом и теперь боится оставить его одного.

– Ты хочешь сказать, – у Марго округлились глаза, – что они друг друга ревнуют?

– А то нет, – отмахнулся от нее Ларри, возвращаясь к чтению.

– Потрясающе. Мама, ты слышала? Оказывается, они ревнуют…

– Марго, прекрати! – приструнила ее мать. – Не будем углубляться в эту тему. Ларри, я одно хочу понять: как ты мог его пригласить, зная, что он… э-э… что он с отклонениями?

– А почему нет? – удивился Ларри.

– Хотя бы о Джерри подумал, – возмутилась мать.

– О Джерри? – переспросил он. – Джерри-то здесь при чем?

– Как при чем? Ларри, ты меня просто расстраиваешь. Этот человек мог оказать на мальчика дурное влияние, если бы они проводили вместе время.

Ларри вздохнул, положил книгу и, сев поглубже, внимательно посмотрел на мать.

– Последние три утра, – сказал он, – Джерри давал Свену уроки природоведения в оливковой роще. И не похоже, чтобы это роковым образом отразилось на ком-либо из них.

– Что? – взвизгнула мать. – Что?

Я решил, что пора уже мне вмешаться. В конце концов, Свен мне нравился. Я рассказал, как вскоре после своего приезда он заглянул в мою комнату и в какой восторг его привела моя коллекция. Полагая, что один новообращенный стоит десятка святых, я взялся показать ему мои любимые места. И каждое утро мы отправлялись в оливковую рощу, где Свен, лежа на животе, мог часами следить за муравьями, деловито снующими с травинками на спине, или наблюдать за лукообразной самкой богомола, откладывающей на камне защитную оболочку яйца, или заглядывать в паучий колодец-капкан, шепча себе под нос «Чудесно! Чудесно!» в таком восторге, что у меня сердце готово было растаять.

– Знаешь, дорогой, – сказала мне на это мать. – В будущем, если ты захочешь взять с собой на прогулку кого-то из друзей Ларри, предупреди меня заранее.

5. Каракатицы и крабы

По утрам, открывая глаза, я первым делом видел комнату в полоску – это солнце пробивалось сквозь закрытые ставни. Потом обнаруживались мирно спящие собаки, без приглашения забравшиеся на кровать и захватившие чуть не все пространство. Улисс обычно сидел на подоконнике, с неодобрением и даже каким-то злорадством глядя на золотистые полоски прищуренными глазами. Снаружи доносились хриплые задиристые крики петуха и тихое кудахтанье кур (такое же успокоительное, как звуки бурлящей на огне каши), поклевывающих что-то под апельсинными и лимонными деревьями, отдаленный звон колокольчиков на шее у козла, пронзительное щебетанье воробьев под свесом крыши да неожиданный многоголосый умоляющий писк, означавший, что один из родителей принес в ласточкино гнездо под моим окном пищу для птенцов. Я откидывал простыню и спихивал собак с постели, а те отряхивались на полу, потягивались и зевали, высунув розовые языки, заворачивавшиеся, как экзотические сухие листья. Я подходил к окну и распахивал ставни. Перегнувшись через подоконник и ощущая обнаженной кожей теплые утренние лучи, я задумчиво почесывал розоватые пятнышки на теле от укусов собачьих блох, пока глаза привыкали к яркому свету. А затем устремлял взгляд поверх серебристых крон олив на берег и голубое море в полумиле от нашей виллы. На этот самый берег рыбаки периодически вытаскивали свои сети, для меня момент особый, так как в этих сетях обнаруживались удивительные морские обитатели, до которых иначе мне бы никогда не добраться.

Увидев рыбацкую шхуну, я быстренько одевался и, прихватив снаряжение, мчался по тропинке среди олив, а затем по дороге до самого берега. Почти всех рыбаков я знал по именам, но был у меня особый друг, высокий и крепкий молодой мужчина с копной рыжих волос. Естественно, при рождении его назвали Спиро в честь святого Спиридона, и, чтобы отличать его от многочисленных тезок, я его окрестил Кокино, то бишь рыжий. Кокино с большой радостью помогал мне добывать разную живность, притом что она его не интересовала, просто ему доставляло удовольствие видеть мои сияющие глаза.

Однажды я пришел на берег, когда рыбаки как раз вытаскивали тяжелую сеть. Коричневые, как грецкие орехи, широко расставив ноги на песке, они тянули за тросы, с которых капала вода.

– Привет, kyrie Джерри! – крикнул мне Кокино и помахал ручищей в веснушках; рыжеволосая копна костром вспыхнула на солнце. – Мы закинули сеть в новом месте, так что тебя наверняка ждут сюрпризы.

Я присел на корточки и терпеливо ждал, пока рыбаки, переговариваясь и зубоскаля, делали свое дело. Стоило рыболовной сети показаться над водой, как заблестел-заиграл улов. А когда ее вытащили на песок, показалось, что она живая, пульсирующая рыбами, которые с решительным стаккато лупили хвостами и сшибались между собой в бесполезных попытках вырваться на свободу. Появились корзины, куда стали кидать улов: рыбы красные, белые и в винно-красную полоску, морские ерши, напоминающие яркий гобелен. Иногда в сеть попадал осьминог или каракатица смотрела на тебя с тревогой в поистине человеческих глазах. После того как весь улов перекочевал в корзины, наступал мой черед.

На дне сети лежали груды камешков и водорослей, среди них-то я и добывал свои трофеи. Круглый плоский камень, из которого росло изумительное белоснежное коралловое деревце, похожее на буковый побег среди зимы, с голыми ветками, запорошенными снегом. Светло-бежевая в ярко-красных пятнышках морская звезда на подушке, почти такая же толстая и большая, как бисквитный торт, не с заостренными щупальцами, как у обычных морских звезд, а со скругленными, фестончатыми. Однажды мне достались два невероятных краба: когда такой краб втягивал свои клешни и ножки, они тютелька в тютельку совпадали с краями овальной раковины. Белые, с ржавым рисунком на панцире, чем-то напоминавшим восточное лицо. Я бы это не назвал защитным окрасом; видимо, у них было не так много врагов, если они позволяли себе разгуливать по морскому дну в такой броской ливрее.

В то утро я ковырялся в большой куче водорослей, и Кокино, закончив перекладывать рыб в корзины, подошел мне помочь. Там был обычный ассортимент: крошечные кальмары величиной со спичечный коробок, рыба-игла, морские пауки и всевозможные рыбки, не сумевшие ускользнуть сквозь ячейки сети, несмотря на свою миниатюрность. Вдруг Кокино крякнул от удивления, смешанного с весельем, вытащил что-то из спутанного клубка водорослей и протянул мне на мозолистой ладони. Я не поверил собственным глазам – это был морской конек! Коричнево-зеленый, ладно скроенный, похожий на необычную шахматную фигуру, он лежал на ладони, хватая воздух своим странно вытянутым ртом, а его хвост отчаянно сворачивался и разворачивался. Я поспешно схватил его и погрузил в банку с морской водой, очень надеясь, что успел его спасти, и мысленно вознес молитвы святому Спиридону. К счастью, конек успокоился и повис в воде, помахивая плавничками на голове, справа и слева, с такой скоростью, что они размывались до невидимости. Убедившись, что с ним все в порядке, я принялся разгребать водоросли с рвением золотоискателя, прочесывающего весь берег реки, после того как он там нашел крупицу золота. И такое прилежание было вознаграждено – через несколько минут в моей банке висели уже шесть морских коньков. Окрыленный этой удачей, я быстро попрощался с Кокино и другими рыбаками и помчался домой.

Здесь я бесцеремонно избавился от четырнадцати медяниц, освободив таким образом аквариум для нового улова. Я знал, что кислорода в банке, где томились во временном заключении морские коньки, хватит ненадолго, и потому нельзя терять ни минуты. Я побежал с аквариумом к морю, тщательно вымыл, засыпал дно песком и помчался обратно. Потом я еще три раза бегал с ведрами морской воды. К тому моменту, когда я опорожнил последнее ведро, пот с меня тек рекой, и я себя спрашивал, стоят ли морские коньки таких усилий. Но, пересадив их в аквариум, я понял, что стоили. Ранее я закрепил в песке сухую оливковую веточку. Попав в новую среду, коньки, словно пони, выпущенные в поле на свободу, стали нарезать круги, с немыслимой скоростью перебирая плавниками, со стороны же казалось, что эти существа работают на внутреннем моторчике. Обежав, так сказать, галопом новую территорию, они все устремились к оливковой веточке, любовно обвили ее своими хвостиками и с серьезным видом вытянулись по стойке смирно.

Морские коньки имели мгновенный успех. Они были едва ли не единственными из всех, кого я принес в дом и кто получил единодушное одобрение семьи. Даже Ларри порой заглядывал ко мне, чтобы понаблюдать за тем, как они подплывают к передней стенке или разгуливают туда-сюда. У меня на них уходило много времени. Дело в том, что морская вода быстро застаивалась, и, чтобы она была чистой и свежей, приходилось по четыре-пять раз в день таскать тяжелые ведра. Утомительная процедура, но я ее выдержал, и слава богу, ибо в противном случае не стать бы мне свидетелем невероятного зрелища.

Один из коньков явно преклонных лет, поскольку он был почти черный, отрастил приличное брюшко, что я объяснял возрастом. Как-то утром я заметил на брюшке шов, как будто полоснули лезвием бритвы. Если морские коньки дерутся, подумал я, то, интересно, каким оружием они пользуются – а на вид такие безобидные. И вдруг, к моему несказанному изумлению, шов разошелся, и из брюшка выплыло крохотное хрупкое подобие конька. Я так и вытаращился. А между тем за первым последовал второй, третий… и вскоре вокруг мамаши, как облако дыма, закрутились два десятка новорожденных. Испугавшись, что другие взрослые коньки могут пожрать это потомство, я спешно подготовил еще один аквариум и пересадил в него чудесную маму с детишками. Теперь мне приходилось постоянно менять воду сразу в двух аквариумах, что равносильно подвигу Геракла, и я себе казался тягловой лошадью, но все же решил продержаться до четверга, когда к нам на чаепитие пожалует Теодор и я смогу показать ему мои приобретения.