Джеральд Даррелл – Птицы, звери и моя семья (страница 15)
– Миссис Даррелл? – вопросил он, уставившись на мать по-детски голубыми глазищами. – Я счастлив с вами познакомиться. Меня зовут Свен.
Его английский был безукоризненным, почти без акцента, зато тембр из ряда вон, от низкого богатого баритона до дрожащего фальцета, как будто, несмотря на возраст, у него ломался голос. Он протянул матери здоровенную белую ладонь, напоминающую лопату, и снова отвесил поклон.
– Я рада, что вы наконец смогли приехать, – сказала она столь же лучезарно, сколь и неискренне. – Входите и выпейте с нами чаю.
Я забрал у него аккордеон и саквояж, мы поднялись на веранду и сели пить чай, посматривая друг на друга. Молчание сильно затянулось, пока Свен жевал свой тост и временами нежно улыбался матери, а та улыбалась в ответ, отчаянно подыскивая подходящие интеллектуальные темы для разговора. Свен проглотил кусок тоста и страшно закашлялся. На глаза навернулись слезы.
– Люблю тосты. – Он задыхался. – Я их просто обожаю. И этим всегда кончается.
Мы залили его чаем, и в конце концов приступ кашля закончился. Свен подался вперед, сложив огромные руки на коленях, белый как мрамор на фоне чудовищно пестрых брюк гольф, и вперился в мать.
– Вы, случайно, не меломан? – спросил он мечтательно.
– Ну… – Мать смешалась, видимо испугавшись подвоха: вдруг, если она ответит «да», ее попросят спеть? – Я, конечно, люблю музыку, но я… не играю.
– Я полагаю, – произнес он смущенно, – вы не захотите, чтобы
– Ну что вы, непременно сыграйте, – воскликнула она. – Прекрасная идея.
Свен улыбнулся ей лучезарно и расстегнул аккордеон. Растянутый, как гусеница, он издал звук, очень похожий на протяжный крик осла.
– Эти мехи наполнены морским воздухом, – сказал Свен, любовно похлопывая по инструменту.
Он поудобнее пристроил аккордеон к широкой груди, прилежно расставил пальцы-сардельки на клавишах и, прикрыв глаза, заиграл очень сложный и изысканный пассаж. Неандертальское лицо Свена приняло такое выражение блаженства, что мне пришлось кусать щеки, чтобы не расхохотаться. Мать же сидела с застывшей маской вежливости, как всемирно известный дирижер, вынужденный прослушивать человека, пытающегося играть мелодию на игрушечной дудочке. Пассаж закончился резким неблагозвучным аккордом. Свен радостно выдохнул, открыл глаза и улыбнулся матери.
– Что может быть прекраснее Баха! – сказал он.
– О да. – Мать изобразила воодушевление.
– Я рад, что вам понравилось. Сыграю-ка я вам еще.
Битый час мы с матерью сидели как проклятые, пока Свен играл одну вещь за другой. Каждый раз, когда мать делала попытку встать, Свен поднимал свою ручищу, будто останавливая движение воображаемого транспорта, и лукаво говорил «Последняя», после чего мать с дрожащей улыбочкой снова откидывалась на спинку стула.
С невероятным облегчением приветствовали мы возвращение из города остальных членов семьи. Ларри и Свен устроили своеобразный танец, пихаясь и ревя, как два бычка, и душа друг друга в объятьях, после чего Ларри утащил приятеля в свою комнату, где они затворились на несколько часов, а до нас временами доносились взрывы смеха.
– Что он за человек? – поинтересовалась Марго.
– Даже не знаю, что тебе ответить, – призналась мать. – Он только и делал, что играл.
– Играл? – переспросил Лесли. – На чем играл?
– На шарманке, или как там она называется.
– Господи, вот чего я терпеть не могу, – воскликнул Лесли. – Надеюсь, он не станет нас этим донимать?
– Ну что ты, дорогой. Конечно нет, – поспешила его заверить мать, но в ее голосе не было уверенности.
И тут на веранду вышел Ларри.
– Где аккордеон? – был его первый вопрос. – Он хочет мне кое-что сыграть.
– О господи, – подал голос Лесли. – Что я вам говорил?
– Дорогой, я надеюсь, он не будет играть на нем
– Конечно не будет, – отмахнулся Ларри, забирая аккордеон. – Он хочет мне сыграть одну вещицу. А вам он что играл?
– Очень странную музыку. Композитор на «Б»… что-то связанное со стрельбой.
Остаток дня получился, мягко говоря, тревожным. Репертуар у Свена был неисчерпаемым, и, когда за ужином он решил нам продемонстрировать начало вечерней трапезы в шотландской крепости и принялся маршировать вокруг стола, играя заунывную мелодию, похожую на заезженную пластинку, я понял, что нервы у домашних сдали окончательно. Даже Ларри сделался каким-то меланхоличным. Роджер, не стеснявшийся выражать чувства на людях, подытожил свое отношение к музицированию следующим образом: запрокинул голову и мрачно завыл. Обычно такое с ним случалось только при исполнении национального гимна.
Но после трех дней пребывания гостя в нашем доме мы более или менее притерпелись к его аккордеону, а сам он успел всех обаять. Свен источал простодушную доброту, и, что бы он ни делал, на него невозможно было обижаться, как не обижаешься на младенца, писающегося в подгузник. Он быстро завоевал расположение матери, после того как она оценила его кулинарные таланты; у него всегда была при себе толстенная тетрадь в кожаном переплете, в которой он записывал новые рецепты. Мать и Свен часами пропадали на кухне, уча друг друга готовить свои любимые блюда, результатом чего являлись трапезы столь обильные и великолепные, что у нас у всех пошаливала печень и страдал желудок.
Как-то утром, примерно через неделю после своего приезда, Свен зашел в мою комнату, которую я гордо называл кабинетом. Вилла была такая огромная, с таким количеством комнат, что я уговорил мать выделить мне и моим подопечным отдельную.
К тому времени мой зверинец сильно разросся. В него входил Улисс, сова-сплюшка, которая просиживала весь день на ламбрекене, имитируя загнивающий пенек, и время от времени, с выражением высшего презрения, изрыгала из себя катышек на постеленную внизу газетку. Собачий контингент увеличился до трех собак, после того как крестьянская семья в качестве подарка на день рождения вручила мне двух щенков-дворняжек, которые за свое исключительно недисциплинированное поведение получили прозвища Писун и Рвоткин. Многочисленными рядами выстроились банки из-под варенья – как с заспиртованными образцами, так и с живыми микроорганизмами. Прибавьте к этому еще шесть аквариумов с разнообразными тритонами, лягушками, змеями и жабами. В грудах коробочек со стеклянными крышками хранились бабочки, жуки и стрекозы. Свен, к моему удивлению, проявил неподдельный и почти благоговейный интерес к моей коллекции. Довольный, что хоть у кого-то мой любимый зверинец вызывает энтузиазм, я провел для него тщательно спланированную экскурсию и показал всё, даже (предварительно взяв с него клятву о молчании) семейство крошечных шоколадных скорпионов, которых я пронес в дом втайне от всех. Самое большое впечатление на гостя произвел подводный колокол. Свен молча его разглядывал своими голубыми глазищами, а в это время паук, найдя пищу, утаскивал ее в свое куполообразное жилище. Мой гость пришел в такой восторг, что я предложил ему в виде эксперимента провести со мной время в оливковой роще и посмотреть, как живут некоторые из этих существ в естественных условиях.
– Вы так добры, – сказал он, и его отталкивающая физиономия расплылась от удовольствия. – Вы уверены, что я вам не помешаю?
Я его заверил, что нисколько.
– В таком случае я буду польщен, – сказал Свен. – Поистине польщен.
И вот, вплоть до его отъезда, каждое утро после завтрака я и он сбегали из дома и проводили пару часов в оливковой роще.
В последний день – он уезжал вечерним теплоходом – мы устроили для него прощальный обед и позвали Теодора. Обрадовавшись новой аудитории, Свен тут же устроил для него получасовую бахиану.
– Мм, – промычал тот, когда аккордеон смолк. – А вы знаете… э-э… еще какие-нибудь сочинения?
– Вы только назовите, доктор, – сказал Свен, широко разводя руки, – и я вам сыграю.
Теодор в задумчивости покачался на носках и спросил смущенно:
– Вы, случайно, не знакомы с… э-э… с песней «Есть таверна в городке»?
– Ну конечно! – воскликнул Свен и тотчас заиграл вступление.
Теодор пел самозабвенно, его бородка топорщилась, глаза сияли, а музыкант, когда закончил, без паузы заиграл «Клементину». Окрыленная филистерской реакцией Теодора на Баха, мать поинтересовалась, может ли Свен исполнить «Будь я черным дроздом» и «Песню прялки». Он с ходу мастерски сыграл то и другое.
Но вот пришел экипаж, чтобы отвезти Свена к пристани, и он стал всех обнимать с глазами, полными слез. Потом он забрался на заднее сиденье, поместив рядом саквояж, а драгоценный свой аккордеон поставив на колени, и принялся вовсю махать нам рукой, пока его увозили прочь.
– Какой он мужественный, – восхитилась мать, когда мы возвращались в дом. – Человек старой школы.
– Так бы ему и сказала, – подал голос Ларри, растягиваясь на диване и беря в руки книжку. – Больше всего гомики любят, когда им говорят, какие они мужественные.
– Ты о чем? – надев очки, подозрительно спросила мать.
Ларри опустил книжку на колени и озадаченно на нее посмотрел.
– Гомосексуалисты любят, когда им говорят, какие они мужественные, – терпеливо повторил он, как если бы разговаривал с тупым ребенком.
Мать продолжала на него таращиться, пытаясь понять, не является ли это очередным его розыгрышем.