Дженнифер Вайнер – Миссис Всё на свете (страница 48)

– Не ребенок, – уточнила Ронни, поправив шляпу и внимательно глядя на Бетти широко расставленными глазами. – Наша с тобой ровесница. Подруга? Может, сестра? Она сожалеет о том, что осталось несказанным.

Бетти так удивилась, что буквально онемела. «Это Джо, – поняла она, – только вот я пыталась ей сказать…»

– Или о том, чего так и не услышала, – добавила Ронни, окончательно сразив Бетти. – Знаешь что? Ты живешь здесь?

– Я путешествую. – Уточнять Бетти не стала.

– А я живу в Атланте, – сообщила Ронни. – С кучей других женщин. У нас свой коллектив. Семья близких по духу людей. – Она посмотрела на Бетти, вероятно, ожидая вопросов, но Бетти лишь кивнула. – У нас большой классный сад. – Ронни подняла косяк. – И эту штуку мы тоже выращиваем понемножку. – Бетти вспомнила ферму, на которой побывала в колледже, где-то под Питтсбургом. Там жил маленький мальчик по имени Скай, описавший сандалии Марджори Бронфман. При мысли об этом Бетти улыбнулась, Ронни тоже расплылась в улыбке и слезла со скамьи. – Я опытный гипнотизер, – призналась она. – И мы практикуем… Знаешь, я расскажу тебе обо всем по дороге. Иногда это помогает людям найти корни своих проблем и поправиться. Тебе интересно?

Бетти собиралась ответить, что ей ничуть не интересно, что ее вполне устраивает Нью-Йорк, однако было в этой женщине нечто располагающее к себе – то ли в облике, то ли в том, что она сказала о боли или же просто упоминание сада сделало свое дело, и Бетти передумала.

– Конечно, – ответила она, встала и надела лямки рюкзака на плечи. – Почему бы и нет.

Шесть дней спустя Бетти лежала голая, свернувшись в позу эмбриона, в гнездышке из одеял в гостиной фермерского дома под Атлантой, перед тоннелем розовых подушек, изображающих родовой канал, и готовилась воспроизвести собственное рождение. Среди глупостей, которые она совершила в жизни – видит бог, их было много, – это так называемое перепроживание рождения представлялось ей самой идиотской затеей. Ронни погладила ее по плечу и заговорила негромким успокаивающим голосом. Над Бетти со всех сторон склонились женщины, касаясь ее рук, бедер, ног и даже ступней. Ронни начала обратный отсчет с десяти, велев делать глубокие вдохи и выдохи, постепенно замедляя темп. Она провела ее по детским воспоминаниям, которыми Бетти делилась с ней последние несколько дней: первый урок в школе, день, когда она научилась кататься на велосипеде и врезалась прямо в почтовый ящик Штейнов, потому что слишком старалась сохранить равновесие и не смотрела, куда едет. Она рассказала Ронни про свой успех в роли царицы Эсфирь, про то, как упала, катаясь на роликах, и отколола кусочек зуба, и про сказки на ночь, которые придумывала для нее Джо. Ни про приставания дядюшки Мэла, ни про групповое изнасилование Бетти вспоминать не стала. Также она не упомянула ни о беременности, ни об аборте, ни о том, что ей иногда казалось, будто она украла у сестры ее жизнь.

– Ты в детской кроватке, лежишь на спине, – нараспев произнесла Ронни. – Справа ты видишь прутья и чье-то лицо. Скажи нам, кто это?

– Моя мама. – Бетти старалась отвечать медленно и мечтательно. – У нее красная помада.

– Что она говорит?

– Перестань плакать.

Бетти, конечно, не помнила, что мать говорила ей в младенчестве, поэтому выдала наиболее подходящий ответ. Важно, чтобы эти женщины поверили: она повелась на их бредятину. Бетти решила использовать ферму как перевалочную базу, отдохнуть, набраться сил и подумать, что делать дальше.

Обитательницы коммуны – Рен, Даниэль, Кари, Джоди, Джил и женщина, которая называла себя Роза Сарона[27], – встретили Бетти радушно. В первый вечер она долго отмокала в единственной на ферме ванной. «Соль для ванны и мыло мы делаем сами», – сообщила Ронни, предложив ей образцы на пробу, и Бетти искупалась как королева: добавила в воду апельсинового масла, потерла пятки и локти лимонно-сахарным скрабом, смыла дорожную грязь натуральной мочалкой из люфы. Ей выделили место на полу в гостиной, вручили спальник и плетенный из тряпок коврик, трижды в день кормили вегетарианской пищей.

Ронни рассказала Бетти историю о том, как милая еврейская девушка из Массачусетса оказалась в Атланте. В студенческие годы Ронни отправили по обмену в колледж Спеллмана – исторически черное женское учебное заведение.

– Родители велели мне думать только об учебе и не лезть в неприятности. Поэтому вместо десяти минут у меня ушел целый месяц на то, чтобы решиться дойти до Студенческого координационного комитета ненасильственных действий.

Бетти вежливо улыбнулась, подумав про себя: «Фу! Еще одна воинствующая благодетельница вроде моей сестры».

– Там спросили, умею ли я печатать на машинке. С этого все и началось! Я печатала, вела документацию, писала истории о том, как регистрируют избирателей, делала пресс-релизы, чтобы мир узнал об арестах наших активистов, занималась газетой комитета.

Ронни тоже арестовывали. Она со смехом рассказала Бетти о том, как учила своих товарищей танцевать хору в каталажке.

– Ого! – выдавила из себя Бетти.

Ронни участвовала в Движении в течение многих лет.

– Гражданские права. Права женщин. Протесты против войны во Вьетнаме.

Одновременно с этим она собрала вокруг себя «семью по выбору» – женщин, которых называла сестрами, активисток, поселившихся с ней вместе на ферме под Атлантой.

– Ты можешь остаться с нами. Все, о чем мы просим, – с лукавой улыбкой заметила Ронни, – помогай с урожаем!

Насколько Бетти поняла, Ронни и ее коммуна получали небольшую финансовую поддержку и могли успешно заниматься своей активистской деятельностью. Кроме того, женщины фермы Блю-Хилл организовали продажу овощей и фруктов таким образом, что урожай собирали сами покупатели. Семьи съезжали с хайвея и платили за привилегию собственными руками нарвать клубники, малины, ежевики и даже фасоли, стручковой и лимской. Деньги складывали в банки из-под кофе (Бетти нарочно приметила, где потом хранятся эти самые банки). Женщины помогали покупателям найти нужную делянку, раздавали им картонную тару и рассказывали о широком ассортименте джема и варенья, мыла, скрабов и лосьонов, которые тоже можно было купить.

По вечерам они готовили вегетарианские ужины (салаты из свежих или маринованных овощей, карри с тофу, черной фасолью и чечевицей). В курятнике на заднем дворе держали цыплят, поэтому яиц всегда хватало, и желтки у них были очень яркие, почти оранжевые. Бетти не особо любила работать в поле – слишком жарко, слишком много насекомых. Зато на кухне ей понравилось – после стольких лет скитаний, после столовых, придорожных закусочных и еды из автоматов она с удовольствием вспомнила былые навыки. Бетти приноровилась к капризной плите и стала готовить десерты: взбивала яичные белки, делала крем из масла и сахара, ловко ставила смазанные жиром противни в духовку. Она пекла песочные и бисквитные торты, кексы, банановый хлеб с грецкими орехами, и женщины превозносили ее мастерство, говоря, что вкуснее в жизни ничего не пробовали.

– Как у моей мамы, – сказала застенчивая Даниэль, которая обычно не отваживалась смотреть людям в глаза.

– Лучше, чем у мамы! – похвалила Джоди.

Закончив с десертом, женщины выходили на свежий воздух. Они расстилали на траве одеяла, раскуривали косячок и беседовали. Ронни называла это «ростом самосознания», но Бетти воспринимала их разговоры как сказки вроде тех, что в детстве сочиняла Джо, только для взрослых. Начинали всегда с вопроса: когда ты впервые столкнулась с тем, что с тобой обращаются иначе, чем с мальчиками? Как сложилась бы жизнь твоей матери, будь у нее возможности, как у нас? Если бы ты могла сообщить мужчинам одну вещь о том, каково это – быть женщиной, что бы ты сказала? Отвечали по очереди, рассказывали свои истории, и Бетти довелось услышать откровения, иные из которых не шли ни в какое сравнение с ее бедами. Даниэль избил до крови ее отец, когда застал в постели с одноклассницей. Сводный брат Джоди насиловал ее с восьми до четырнадцати лет, пока не уехал учиться в колледж. Мать Талии поймала ее в четыре года за тем, что она терла носом плюшевого мишки у себя между ног, забрала игрушку, облила жидкостью для розжига и спалила на глазах у перепуганной маленькой девочки.

Бетти слушала и помалкивала. Про свое изнасилование не рассказывала, хотя, кроме нее, в доме жили и другие жертвы. Про аборт тоже молчала, хотя по крайней мере четырем женщинам пришлось сделать то же самое в очень разных условиях – от безупречно чистого врачебного кабинета в Пуэрто-Рико до залитого кровью кухонного стола в Бронксе. Она слушала и старалась не принимать услышанное близко к сердцу, не отождествлять себя с женщинами, которыми решила попользоваться. Это давалось нелегко, особенно когда Ронни сжимала ее руку и называла сестренкой, застенчивая Даниэль клала на ее спальник украшенное ленточками саше́ с лавандой, а Джил заявляла, что сливочный пирог Бетти совершенно бесподобен.

«Ты должна через это пройти», – сказала себе Бетти, лежа на боку посреди гостиной. Женщины разожгли камин, чтобы согреть комнату до температуры тела, и стало душно. Для большего правдоподобия Талия предложила смазать сложенную из подушек вагину вазелином. К счастью, Даниэль, которая отвечала за стирку, удалось ее отговорить. Бетти облизнула соленые губы и почувствовала, как пот стекает по спине и между грудей.