Дженнифер Вайнер – Миссис Всё на свете (страница 26)

– Давай-ка собираться домой!

«Приход», – подумала Бетти.

– Разве не стремно быть сыном проповедника? – Речь давалась ей с трудом, язык еле ворочался.

– Скорее сложно, – ответил Гарольд. – Люди смотрят на тебя с ожиданием, я бы даже сказал, с завышенным ожиданием.

Он обнял Бетти за талию, и она почувствовала себя как за теплой стеной.

– Ты сильный, – заметила Бетти. Не успел он ответить, как она спросила: – Каково это – знать, что ваш Мессия уже приходил?

– Ты о чем?

– Иисус, – объяснила Бетти. – Ваш Мессия уже приходил, и теперь вы ждете, когда он вернется. Похоже на то, как будто показывали отличный фильм, а ты опоздал на премьеру?

– Не совсем, – вздохнул Гарольд.

– Понимаешь, если ты еврей, тебе надо ждать, потому что Мессия еще не пришел. Это может быть кто угодно. – Бетти оглядела ребят, гуляющих по кампусу. – Это может быть… – Она помолчала, потом указала на наименее подходящего студента – бледного рыжеволосого юношу со впалой грудью и торчащими передними зубами. – Он!

Гарольд усмехнулся.

– А может быть, это и я! – воскликнула Бетти, взобралась на деревянную скамью и вскричала: – Может быть, я – Мессия!

Несколько человек захлопали, остальные уставились на нее с изумлением.

– Пойдем, – сказал Гарольд, взял Бетти за талию и опустил на землю, как делал в школьном спектакле. – Надо двигаться.

Ночная прохлада приятно остужала ее пылающие щеки. Бетти хотелось спросить, каково это – быть темнокожим, ощущает ли Гарольд свою инаковость постоянно или, как и евреи, может удачно влиться в коллектив, чувствуя себя таким же, как и все, пока вдруг что-нибудь – рождественская песня по радио, случайное восклицание «Иисусе!» или фраза «Я его переевреил» при удачной покупке подержанной машины – не напомнит о том, что ты иной. Ей хотелось узнать, относится ли он к тем христианам, которые считают, что все евреи будут гореть в аду, верит ли вообще в ад, в бога и все прочее, но спросить Бетти не успела, потому что Гарольд завел ее в Стоквелл-Холл, потащил вверх по лестнице, затем по коридору мимо полудюжины комнат, откуда звучало полдюжины разных видов музыки, прямо в похожую на клетушку комнату Джо. Бетти легла на постель сестры, Гарольд помог ей расстегнуть и сбросить туфли. Укрыв девушку одеялом, он выключил свет, и Бетти опустила веки, думая о том, что раньше совсем ничего не знала о мире. Перед глазами у нее стояла танцующая девушка с раскинутыми руками, которая все кружилась и кружилась – волосы развеваются, люди расходятся в стороны, давая место, а она, несмотря на свои габариты, безмятежно порхает. Вот бы и я была такой храброй, подумала Бетти, засыпая.

Джо

Даже в таком огромном университете, как Мичиганский, вероятность того, что пути большинства студентов пересекутся, достаточно велика. С однокурсниками можно встретиться на лекциях, во дворе кампуса, в студенческом клубе или на стадионе во время футбольного матча. Поэтому Джо видела Шелли Финкельбайн трижды и точно знала, кто она такая, еще до того, как они впервые заговорили друг с другом.

Сначала Джо увидела ее на первом курсе – на «Введении в философию». Джо села в центре аудитории, профессор Гласс начал лекцию, и тут дверь распахнулась. Стройная темноволосая девушка с невероятно бледной кожей и светлыми глазами, обрамленными густыми ресницами, торопливо вошла и направилась к заднему ряду, оставляя за собой шлейф свежего цветочного аромата. «Простите, извините, прошу прощения», – бормотала она, пробираясь к свободному месту, сбрасывая с плеч дорогой плащ и небрежно опуская его на соседний стул. Длинные волосы студентки были собраны впереди в высокую прическу, сзади свисали свободно.

Профессор Гласс удивленно поднял кустистые брови.

– А вы у нас кто? – спросил профессор.

Раздались смешки.

– Шелли Финкельбайн, – ответила Шелли. Голос у нее был низкий и уверенный, и если профессор ожидал, что она смутится или начнет извиняться, то его ждало разочарование.

После короткой заминки он вернулся к рассказу о мыслителях античности. Темноволосая голова Шелли склонилась над блокнотом. Джо заставила себя отвернуться и сосредоточилась на записях. Два дня спустя на том же предмете Шелли не показалась, на следующей неделе тоже, и Джо предположила, что та решила больше не ходить.

Во второй раз она увидела Шелли на сцене – на вершине фанерной башни в роли Джульетты в спектакле «Ромео и Джульетта» в постановке «МУШКЕТа», университетской театральной труппы. Как объяснила Рейчел Бернбах, аббревиатура расшифровывалась как Мичиганская университетская школа музыки, театра и танца, которая до пятьдесят шестого года была исключительно мужским коллективом и называлась просто Школа оперной музыки. Сперва Джо не узнала Шелли в длинном белокуром парике, потом заметила знакомый изгиб скул и контраст между бледной кожей и темными бровями.

– Отринь отца да имя измени, а если нет, меня женою сделай, чтоб Капулетти больше мне не быть, – продекламировала она тем же притягательно низким голосом, которым ответила профессору.

Джо не понимала, то ли Шелли действительно хорошая актриса, то ли просто в ее вкусе, но оторвать глаз от сцены не могла долго.

– Она – богачка, – сообщила Рейчел, подруга-активистка из организации «Студенты за демократическое общество», с которой Джо пошла смотреть пьесу. Когда Джо описала появление Шелли на единственной лекции по философии, Рейчел кивнула и заметила: – Вполне в ее духе. Я слышала, что она меняла специальность раза четыре. – Рейчел знала про нее много историй: как Шелли заявилась в колледж Энн-Арбор на красном кабриолете Volkswagen Karmann Ghia с золотой именной табличкой на водительской дверце, как сожгла мотор, не зная, что в нем надо менять масло. Джо, отец которой буквально пылинки сдувал со своих машин, поморщилась, и Рейчел кивнула. – Я слышала, предки просто взяли и купили ей новое авто. – Джо узнала, что Шелли была единственной девушкой, участвующей в еженедельной игре в покер в Sigma Alpha Mu, студенческом братстве, и чаще выигрывала, чем проигрывала, а еще встречалась с президентом братства и бросила его ради тридцатидвухлетнего синоптика, ведущего прогноз погоды на местном канале.

– Она по-прежнему с ним? – разочарованно спросила Джо.

Рейчел невольно поморщилась.

– Всякое говорят, – неопределенно заметила она, не желая вдаваться в подробности.

В третий раз Джо увидела Шелли Финкельбайн месяц спустя на первой полосе университетской газеты Michigan Daily. Ничем не примечательный заголовок гласил: «Декан по студенческим вопросам разъясняет правила внутреннего распорядка», зато фотография бросалась в глаза сразу. Декан в очках «кошачьи глазки» и с нелепой челкой а-ля мамаша Эйзенхауэр сидит за столом с мрачным видом. Перед ней стоит Шелли Финкельбайн – рот перекошен, рука с указательным пальцем вытянута. «Мисс Финкельбайн, второкурсница, проживает в женском пансионе за пределами кампуса». «Когда комендант отказалась впустить возлюбленного мисс Финкельбайн, негра, в ее комнату, мисс Финкельбайн обратилась за разъяснениями к декану». Та объяснила Шелли, что хозяева пансионов вправе устанавливать собственные правила. Шелли заявила, что они обязаны придерживаться единых для всех общежитий правил.

Джо дочитала статью до конца, затем внимательно рассмотрела черно-белую фотографию. Несмотря на открытый рот и искаженное в крике лицо, Шелли Финкельбайн выглядела восхитительно. Прелестная и политически грамотная девушка. Не то что Линетт – хорошенькая, недалекая, прячущая голову в песок глупышка, которой и дела нет до происходящего за пределами ее тесного мирка.

В пятницу в конце ноября Джо сидела на лекции по антропологии, вполуха слушая лектора и размышляя о планах на выходные. Профессор Фляйс стоял перед классом, ожидая ответа на вопрос о трех принципах естественного отбора, и вдруг в аудиторию вбежал студент с воплем: «Президента застрелили!»

Студенты переглянулись. Джо подумала, что речь идет о Харлане Хэтчере, президенте Мичиганского университета, но юноша, имя которого Джо так и не узнала, быстро прояснил недоразумение.

– Кеннеди! – воскликнул он. – В кортеж стрелял снайпер. Президент мертв!

«Нет, – подумала Джо. – Этого не может быть».

Только в июне, когда Джо ездила домой на выходные, она сидела в гостиной рядом с сестрой на затянутом целлофаном диване и смотрела по телевизору, как президент произносит свою речь о гражданских правах, говоря с сильным бостонским акцентом, и объявляет: «Мы выступаем за свободу во всем мире, и мы действительно верим в то, что говорим… Но можем ли мы сказать миру и, что более важно, друг другу, что эта земля свободна, если не считать негров; что у нас нет граждан второго сорта, кроме негров, что у нас нет классовой системы, нет гетто, нет господствующей расы, нет дискриминации, кроме как по отношению к неграм?»

– Как по мне, так с неграми все нормально, – заявила Сара из кухни, где гладила постельное белье.

– Нет, мама, у негров все далеко не нормально, – возразила Джо.

– Ну вот, начинается, – пробормотала Бетти.

– Я всего лишь имела в виду, что никто не станет принимать специальных законов, чтобы помочь евреям, – пояснила Сара.

– По-моему, евреям живется проще. Нас вроде никто не ввозил в эту страну в качестве личной собственности.