Дженнифер Смит – Статистическая вероятность любви с первого взгляда (страница 32)
– Радость и довольство жизнью удивительно красят людей[3].
– Диккенс?
Папа кивает.
– Знаешь, я наконец начала «Нашего общего друга».
Папино лицо вспыхивает радостью.
– И как?
– Неплохо.
– Стоит того, чтобы дочитать до конца? – спрашивает папа.
Хедли мысленно видит книгу, лежащую на капоте черной машины перед церковью Оливера.
– Может быть.
– Знаешь, Шарлотта очень обрадовалась, когда ты сказала, что, возможно, приедешь погостить, – вполголоса произносит папа, низко наклонив голову. – Надеюсь, ты в самом деле подумаешь об этом. Может, ближе к концу лета, пока не начался учебный год? У нас есть свободная комната – пусть будет твоей. Ты могла бы даже привезти часть своих вещей, пусть там и остаются, чтобы комната выглядела обжитой, и…
– А как же младенец?
Папа, уронив руки, отшатывается с таким изумлением, что Хедли вдруг теряет прежнюю уверенность. Песня закончилась, но еще до того, как успевают умолкнуть финальные аккорды, оркестр переходит к следующей мелодии, громкой и энергичной. Все спешат на танцпол. Официанты расставляют тарелки с салатом на опустевших столиках. Гости танцуют, смеясь и прыгая без особого внимания к ритму. А Хедли с папой стоят неподвижно среди общей кутерьмы.
– Какой младенец? – очень медленно, почти по складам спрашивает папа, как будто разговаривает с маленьким ребенком.
Хедли растерянно озирается. В нескольких шагах из-за плеча Монти выглядывает Шарлотта, явно пытаясь понять, отчего они остановились.
Хедли пытается объяснить:
– Просто я услышала в церкви… Шарлотта сказала, и я подумала…
– Тебе?
– Что?
– Тебе сказала?
– Нет, парикмахерше. Или визажистке. Не знаю, кому-то. Я нечаянно услышала.
Папино лицо заметно расслабляется. Складка возле губ разглаживается.
– Слушай, пап, ты не думай, я ничего против не имею.
– Хедли…
– Нет, правда, все нормально. Я и не ждала, что ты мне расскажешь по телефону или еще что. Мы ведь мало общаемся. Я просто хотела сказать, что тоже хочу участвовать в его жизни.
Папа уже собирался заговорить, но тут останавливается и только смотрит на нее.
– Я больше не хочу ничего упускать, – торопясь, говорит Хедли. – Не хочу быть для этого ребенка дальней родственницей, которую ты никогда в жизни не видел, не ходил с ней по магазинам, не советовался ни о чем и даже не ссорился, а когда вы наконец встречаетесь, только вежливо здороваетесь, вам и поговорить-то не о чем. Я хочу по-другому.
– Ты хочешь, – говорит папа, но это не вопрос, а утверждение, полное надежды.
Как будто загаданное желание, которое он слишком долго хранил про себя.
– Да, я так хочу.
Музыка опять изменилась. Теперь играют что-то медленное. Гости понемногу возвращаются к столикам, где их дожидается салат. Шарлотта на ходу легонько пожимает папин локоть. Хедли рада, что теперь у нее хватает ума им не мешать.
– Шарлотта тоже не такая плохая, – признает Хедли, когда та отходит на несколько шагов.
Папа усмехается.
– Рад, что ты так считаешь.
Они остались одни на танцполе, все смотрят на них, а они так и стоят посреди зала. Звенят бокалы, звякают вилки и тарелки, но Хедли все равно чувствует, что внимание гостей обращено на них с папой.
После короткого молчания папа пожимает плечами.
– Даже не знаю, что сказать.
Хедли приходит в голову новая мысль. Сердце больно стукает в груди. Хедли произносит очень медленно:
– Тебе не нужно, чтобы я лезла в вашу жизнь.
Папа, качнув головой, придвигается ближе, кладет руки ей на плечи и заставляет поднять голову.
– Конечно, нужно! Больше всего на свете! Просто, понимаешь, Хедли…
Она смотрит ему в глаза.
– Нет никакого младенца.
– Что?
– Когда-нибудь будет, – слегка смущаясь, говорит папа. – Во всяком случае, мы на это надеемся. Шарлотта беспокоится, потому что у нее в роду с этим были проблемы, а она уже не так молода… Ну, постарше, чем мама в свое время. Но она ужасно этого хочет, и я тоже, если честно. Вот мы и надеемся на лучшее.
– А как же, Шарлотта сказала…
– Просто она из тех людей, кто, если чего-нибудь сильно хочет, все время об этом говорит. Как будто тогда все сбудется.
Хедли невольно строит гримасу.
– И как, сбывается?
Папа с улыбкой обводит жестом бальный зал.
– Например, обо мне она постоянно говорила. И вот, как видишь…
– Я думаю, тут больше постарался ты, а не мироздание.
– Тоже верно, – соглашается папа, разводя руками. – В любом случае, как только младенец действительно появится, тебе мы расскажем первой.
– Правда?
– Конечно! Хедли, ты что?
– Просто я подумала – у тебя теперь столько новых друзей…
– Слушай, детеныш! Ты все равно самый важный человек в моей жизни. И потом, кого еще я могу попросить сидеть с малышом и менять ему подгузники?
– Памперсы, – морщится Хедли. – Они называются памперсы!
Папа смеется.
– Называй как хочешь! Лишь бы ты была рядом, когда понадобится твоя помощь.
– Буду. – Хедли сама удивляется, услышав, что ее голос дрожит. – Обязательно буду.
Она не знает, о чем говорить дальше. Хотела бы повиснуть у папы на шее, как в детстве, но не чувствует себя вправе. Ей никак не удается опомниться после всех событий, произошедших сегодня. Слишком многое случилось за один день, да еще после того, как время долгие месяцы стояло на месте.
Кажется, папа все понимает – он обнимает ее за плечи и ведет к столу. Сколько раз они так ходили в обнимку – возвращаясь к машине после футбольного матча или с ежегодного вечера девочек-скаутов. Пусть все изменилось, пусть между ними океан – самое главное осталось неизменным.
Он по-прежнему ее папа. Остальное – всего лишь география.
17