Дженнифер Смит – Статистическая вероятность любви с первого взгляда (страница 10)

– Да ты не в себе! Безумна, как шляпник! – рассмеявшись, заявляет Оливер.

– Постой-постой! Это цитата… из мультика?!

– Нет, умница! Из классического произведения Льюиса Кэрролла. Лишний раз убеждаюсь в основательности американской системы образования.

– Эй!

Она толкает его в грудь – жест настолько естественный, что Хедли спохватывается, только когда уже поздно. Оливер снисходительно улыбается, забавляясь ее смущением.

– Если не ошибаюсь, ты и сам учишься в американском университете!

– Верно, – соглашается он. – Однако я восполняю его недостатки запасом чисто британского ума и шарма.

– Точно, шарма. Хотелось бы наконец на него посмотреть.

Уголки его губ приподнимаются.

– А кто тебе помогал тащить чемодан?

– Ах, да, как же! Тот парень был просто замечательный. Интересно, куда он делся?

– Я как раз изучаю этот вопрос. – Оливер расплывается в улыбке. – Научная работа на лето.

– Какой вопрос?

– Раздвоение личности у восемнадцатилетних особей мужского пола.

– А, ну как же! То, что страшнее майонеза!

Неожиданно у самого лица Хедли пролетает муха. Она безуспешно пытается ее отогнать. Секунду спустя мерзкое насекомое снова жужжит над ухом, выписывая круги над головой, словно особо упорная фигуристка.

– Интересно, она купила билет? – говорит Оливер.

– Наверное, едет «зайцем».

– Бедняга! Ей и в голову не приходит, что она окажется в чужой стране.

– Ага, где произношение у всех такое, что ни слова не разберешь.

Оливер машет рукой, прогоняя муху.

– Ей, наверное, кажется, что она ужасно быстро летит, – задумчиво произносит Хедли. – Знаешь, как на движущейся дорожке? Гордится небось!

– Ты что, физику совсем не учила? – Оливер закатывает глаза. – Теория относительности! Скорость движения мухи вычисляется по отношению к самолету, а не по отношению к земле.

– Фу на тебя, отличник!

– Муха летает точно так же, как в любой другой день своей жалкой мушиной жизни.

– Не считая только, что она при этом попадет в Лондон.

– Ну да, – отвечает Оливер, наморщив лоб. – Не считая этого.

В слабо освещенном салоне появляется стюардесса. В руках у нее целая охапка наушников с болтающимися, словно шнурки от ботинок, проводами. Перегнувшись через спящую старушку, она громким шепотом спрашивает:

– Вам не нужно?

– Нет, спасибо, – отвечает Оливер.

Стюардесса идет дальше, а он вытаскивает из кармана собственные наушники, отцепив их от плеера. Хедли, нашарив рюкзак под сиденьем, ищет свои.

– Нельзя пропустить уток! – шутит она, но Оливер не слушает.

Он с любопытством рассматривает стопку книг и журналов, которые Хедли сложила себе на колени, роясь в рюкзаке.

– Я смотрю, ты все-таки читаешь иногда хорошую литературу!

Оливер берет в руки потрепанный томик «Нашего общего друга». Бережно, прямо-таки с почтением перелистывает страницы.

– Люблю Диккенса.

– Я тоже, – откликается Хедли. – Но этот роман не читала.

– Прочитай, – советует Оливер. – Он один из лучших.

– Да, говорят.

– Кто-то его точно читал. Смотри, сколько загнутых страничек.

– Это папина книга, – хмурится Хедли. – Он мне ее дал.

Оливер, глянув на нее, закрывает книгу.

– И?

– Вот, везу в Лондон, вернуть ему.

– Не прочитав?

– Не прочитав.

– Чувствую, что-то не так.

Хедли кивает.

– Правильно чувствуешь.

Папа дал Хедли «Нашего общего друга» во время той лыжной поездки, после которой они больше не виделись. Уже в аэропорту, по дороге домой, он вдруг вытащил из сумки толстый черный том с пожелтевшими страницами и загнутыми кое-где уголками – словно выпавшими из пазла кусочками.

– Я подумал, тебе должно понравиться, – сказал папа.

В его улыбке проглядывало отчаяние. С тех пор как Хедли подслушала его разговор с Шарлоттой и все детали наконец-то сложились в общую картину, она с ним почти не разговаривала. Дождаться не могла, когда вернется домой и можно будет свернуться комочком на диване, уткнуться головой в мамины колени и выплакать все слезы, которые она так долго сдерживала. Плакать, плакать и плакать, пока не останется больше поводов для слез.

А тут папа со своей непривычной бородой, новым твидовым пиджаком, и сердце его где-то там, за океаном, а рука уже дрожит от тяжести книги, которую он держит на весу.

– Не бойся, это не стихи, – несмело улыбаясь, говорит папа.

Хедли в конце концов взяла книгу. Посмотрела на обложку. Никаких рисунков, только надпись на черном фоне: «Наш общий друг».

Папин голос чуть заметно срывается.

– Я стараюсь не донимать тебя советами, что читать, но некоторые книги слишком хороши. Жаль было бы их потерять среди всего этого.

Он делает неопределенный жест.

– Спасибо.

Хедли крепко прижимает книгу к груди, обнимая ее изо всех сил – чтобы удержаться и не обнять его. До чего же несправедливо, что у них только это и осталось – эта натужная встреча, это ужасное молчание. А все он виноват! И все-таки ее злость на него – худшая разновидность любви: тоска и мука, терзающие сердце. Хедли никак не может избавиться от ощущения, что оба они – два кусочка из разных головоломок, и ничто в мире уже не заставит их соединиться вновь.

– Приезжай в гости, ладно?

Папа делает движение – обняться, и Хедли кивает, утыкаясь ему головой в грудь, и только потом пятится. Она знает, что не приедет. Даже если бы она согласилась, как надеются папа и мама, чисто технически как это осуществить? Проводить Рождество в Англии, а Пасху – в Америке? Видеться с папой пару раз на праздники да недельку в летние каникулы? Ловить обрывки его новой жизни, где ей, Хедли, нет места? При этом упуская драгоценные мгновения маминой жизни? А мама чем провинилась, чтобы ей оставаться совсем одной на Рождество?

Это не жизнь, считала Хедли. Если бы время было растяжимым или можно бы было находиться в двух местах одновременно… А еще лучше – если бы папа просто вернулся домой. Для Хедли не было середины: все или ничего, нелогично, неразумно, хотя в глубине души она понимала, что ничего – это слишком тяжело, а все – невозможно.

Вернувшись домой, она сунула книгу в дальний угол книжной полки. Потом опять вытащила, спрятала под стопку других книг на письменном столе, потом переправила на подоконник. Толстый том скакал по всей комнате, словно камешек по воде, и в конце концов упокоился на дне платяного шкафа, где и пребывал до сегодняшнего утра. И вот теперь Оливер его листает, перебирая страницы, которых никто не касался уже много месяцев.

– Это его свадьба. Папина, – тихо произносит Хедли.