Дженнифер Смит – Непотопляемая Грета Джеймс (страница 50)

– Ага. Он устроил нам «Ловушку для родителей». На лодке.

– Это корабль.

– О боже ты мой, какая разница? – Грета со стоном откидывает голову. – Почему все так настаивают на этом? Ты боишься, что я оскорблю чувства корабля? – Она ищет свой телефон. – А сколько сейчас времени, кстати говоря?

Конрад смотрит на часы:

– Двенадцать тридцать.

– Прекрасно. – Она оглядывается, ища глазами официанта. – Мне теперь тоже можно выпить.

Когда она вновь поворачивается к нему, он смеется.

– Что такое?

– Ничего, – с улыбкой отвечает он. – Просто… я не против того, что он сыграл с нами такую шутку.

Позже Грета выскажет Эшеру все, что о нем думает. Обзовет его кукловодом. Скажет, что он у нее в долгу. Но в этот самый момент, к ее большому удивлению, она не может не признать, что тоже не против этого.

Глава 31

Перед концертом они идут выпить в бар «Левый борт», и Грета замечает на одном из столиков оставленную кем-то колоду карт.

– Давай посмотрим, на что ты способен, Гудини, – говорит она, подталкивая ее к Конраду, когда они садятся. Он, красивый и расслабленный в рубашке с галстуком, вытряхивает карты из коробочки.

– Давно я не проделывал это. – Он начинает тасовать карты, но потом с деловым видом распускает их веером и кивает: – Выбери одну.

Она делает это.

– И что теперь?

– А теперь верни ее обратно. Но не говори мне, что это за карта.

Он с загадочной полуулыбкой, словно наслаждаясь собой, снова тасует колоду. Но потом сбивается, и карты разлетаются. Грета встает со стула и поднимает их, а Конрад, продолжая сидеть, обозревает учиненный им беспорядок.

– Думаю, я слишком стар для этого.

– Вовсе нет, – возражает она, поднимая голову.

Он изучает свои руки:

– Я чувствую себя древним стариком.

Грета прекращает возиться с картами.

– Это необязательно конец. И даже может стать и началом чего-то нового.

Он качает головой с очень серьезным выражением лица:

– Я не хочу начинать что-то новое.

– Боюсь, у тебя нет выбора, – мягко говорит она, возвращаясь к картам. Когда она снова поднимает глаза, то видит, что отец сидит с отсутствующим выражением лица. Он кладет на столик даму червей и какое-то время смотрит на нее.

– Мы собрали пазл наполовину, – начинает он, и Грета садится на полу на пятки, слушая его. – Мы занимались этим за обеденным столом. Трудная головоломка – тысяча кусочков. А теперь… Теперь я не могу продолжить без нее, но в то же время не могу убрать так и не собранный пазл.

Грета снова садится на стул.

– Папа, – говорит она, и ее голос надламывается на этом слове, ей кажется, что надламывается и нечто большее. Она думает о льде, отщепляющемся от ледника, и внутри у нее тоже что-то становится меньше. – Я должна была приехать домой.

– Что?

– Когда ты позвонил.

Его взгляд снова фокусируется.

– Ты не могла ничего предвидеть. Никто не мог.

– Мне так хотелось бы быть там. – Она ставит локти на колени и опускает лоб на ладони. – Я все отдала бы, чтобы вернуться в то время и поступить иначе. Все бы отдала, чтобы повернуть время вспять и сесть на первый же самолет и оказаться бы дома в нужный момент.

Она плачет, и Конрад, не привыкший к этому и потому такой беспомощный, привстает, словно желает успокоить ее. Но потом снова садится и опускает глаза. К ним подходит официант с мисочкой орехов, ставит ее в центр усыпанного картами стола и поспешно удаляется.

– Я осталась там, – тихо произносит Грета, – чтобы играть на своей гребаной гитаре, словно это имело какое-то значение.

Конрад пожимает плечами:

– Это то, чем ты занимаешься.

– Что? – спрашивает она, обхватывая себя руками, и ждет, что он скажет, что она занимается тем, что выбирает между карьерой и семьей. Что предпочитает музыку всему остальному.

Но вместо этого он говорит:

– Ты играешь на гребаной гитаре. – И это звучит так неожиданно и так нехарактерно для него, что они оба невольно смеются. – Сколько человек способны делать это по-настоящему?

– Спасибо, – отвечает она, и это звучит и чрезмерно, и недостаточно. Она вытирает глаза и сильно выдыхает, затем поправляет перепутанную колоду карт и подталкивает ее к папе:

– Давай. Попытайся еще раз.

Позже они встречают Элеанор и Тодда у входа в зал. На нем смокинг, на ней – блестящее бальное платье, а волосы уложены в подобие диадемы. Такой наряд должен заставить тебя закатить глаза, но ты не делаешь этого, потому что на Элеанор он смотрится просто прекрасно.

– Послушайте, – голос Элеанор доносится до них из облака духов, – я переговорила с Бобби.

Грета хмурится:

– И кто такой Бобби?

Элеанор смеется, но потом понимает, что Грета не шутит.

– Это директор круиза, – объясняет она, не в силах представить, что к последнему вечеру на теплоходе можно не быть на дружеской ноге с такой важной персоной. – Он пообещал оставить для тебя время. На всякий случай.

По ее лицу ясно, что она приготовилась услышать еще одно нет и потому очень удивляется, когда Грета заключает ее в объятия.

– Это значит да? – сконфуженно спрашивает Элеанор.

– Это по-прежнему нет, – отвечает Грета, – но спасибо, что попросила.

В зале они садятся поближе к сцене и слушают разъяснения Бобби о том, как будет проходить концерт. Все вокруг нее, за исключением Конрада, нервничают: Дэвис играет на невидимом пианино, Мэри напевает что-то себе под нос, а Элеанор с Тоддом притоптывают ногами.

– Это ужасная идея, – шепчет Мэри Грете, когда первый выступающий – восьмилетний мальчик, нервно сжимающий мячики для жонглирования, – выходит на сцену.

Бедный ребенок умудряется уронить мячики двенадцать раз за три минуты, и два его промаха можно отнести на счет качки, в остальных же случаях он не справляется с ними из-за растерянности и неопытности. Но публика тем не менее с энтузиазмом аплодирует ему, и Грета чувствует, что сидящая рядом с ней Мэри расслабляется.

После этого выступает семья чечеточников, мужчина за шестьдесят, который поет под фонограмму We Didn’t Start the Fire, и фокусник Конрад, слегка хмурясь, не сводит с него оценивающего взгляда.

– Любитель, – фыркает он, но все же отдает должное его искусству.

За ними следует пара исполнителей христианских песнопений с укулеле, за ними – та самая старая леди, на которую Грета все время натыкается. Она читает собственное стихотворение о феминизме и сопротивлении, такое выразительное и полное матерных слов, что даже Грета под конец ее выступления краснеет. Грета бешено аплодирует ей и может поклясться, что, покидая сцену, женщина подмигивает ей.

– У нас на корабле столько талантов, – произносит Бобби почти после каждого номера.

Когда подходит их очередь, Мэри и Дэвис выбираются из своего ряда, выходят на сцену и исполняют попурри песен шестидесятых – от Марвина Гэя до Beach Boys. Им дружно и громко аплодируют. Грета уже давно не слышала, как Дэвис играет на пианино, а голос у Мэри по-прежнему чистый и сильный. И, находясь на сцене, они неотрывно смотрят друг на друга.

После этого комедиант слишком долго исполняет юмореску, посвященную рыбалке, и пожилой мужчина читает отрывок из «Улисса». Затем приходит черед Элеанор и Тодда. И они скользят по сцене под бурные аплодисменты так грациозно, что кажется, парят в воздухе, и Грета понимает вдруг, что действительно наслаждается этим глупым концертом на этом глупом круизном теплоходе.

Позже она так увлеченно перешептывается с Мэри о восьмидесятитрехлетних близнецах, сыгравших сцену из «Много шума из ничего», что почти не обращает внимания на то, как Бобби объявляет следующий номер. Но тут она видит, что на сцену поднимается по ступенькам Прити с акустической гитарой наперевес, и буквально замирает.

У нее нет причин переживать за девочку. Прити, похоже, совсем не нервничает. Она проходит прямо к центру площадки, встает перед микрофоном и настраивает гитару. Ее возбуждение кажется почти осязаемым, и когда она поднимает глаза, уверенная в себе и полная энтузиазма, оно охватывает и публику.

Она берет медиатор, зажатый у нее в зубах, и наклоняется к микрофону.