Дженнифер Смит – Непотопляемая Грета Джеймс (страница 33)

– То есть рассталась бы со своей мечтой.

– Чтобы ты занялась чем-то более разумным.

– Остепенилась бы.

Он вздыхает:

– Чтобы ты начала думать о чем-то более стабильном. И я не собираюсь просить за это прощения.

– Знаешь, что самое плохое? – холодно произносит она. – Тебе никогда не приходило в голову, что я могу добиться успеха.

Конрад пинает серый комок ила.

– Что ты хочешь от меня услышать? У других родителей дети имеют настоящую работу, за которую им платят гарантированную зарплату. Работу, которая, как я считаю, имеет смысл. Я знаю, что посоветовать Эшеру о том, как управлять командой и сколько откладывать на пенсию. Я счастлив тем, что ты преуспела в своем сложном деле. Счастлив. Но не о такой жизни для тебя я мечтал.

– Ага. Моя жизнь сложилась куда лучше. И почему ты единственный человек, который не видит этого?

– Да потому, что все это выстроено на догадках и волшебной пыли, может в любой момент обрушиться. Вероятно, все рушится уже сейчас. И я не могу лгать и утверждать, что меня не пугает, что у моей дочери есть работа, – он изображает в воздухе кавычки, – в которой нет возможности оступиться и в которой ужасно много неопределенности и абсолютно никаких гарантий.

– Папа, – говорит Грета, и, к ее удивлению, у нее перехватывает дыхание. Создается впечатление, что они застряли в грязи – колеса буксуют, и ехать дальше совершенно невозможно. Они уже столько раз обсуждали этот вопрос, что, кажется, играют в какой-то пьесе, и каждый просто произносит заученные реплики. Но все же они не могут положить этому конец. – Здесь не предполагается никаких гарантий. Предполагается, что мне выпал один шанс на миллион. Словно я выиграла в гребаную лотерею, а ты хочешь, чтобы я отдала билет обратно и сидела бы в какой-нибудь занюханной конторе и потела бы над цифрами только потому, что такая работа стабильна. – Она качает головой. – С тобой невозможно разговаривать об этом. Мы живем на разных планетах.

– Так оно и есть, – ворчливо отзывается он. – На моей планете нет места для шикарных летних лагерей. Или уроков игры на гитаре. Знаешь, сколько работ я сменил к тому времени, как достиг твоего возраста? Я разносил газеты, стриг газоны, раскладывал продукты на полках в магазине. После службы на флоте я был барменом, строителем и…

– Папа, я знаю об этом.

– И когда я наконец добрался до телефонного справочника, то пусть я только снимал копии и выполнял какие-то поручения, но я оказался первым в семье, кто работал в офисе. Первым, кому надо было каждый день носить галстук. Может, все это не так уж и гламурно, но я всегда знал, когда мне заплатят в следующий раз, а это большое дело. Я пробил себе путь к твердой земле под ногами и думал, что научил тебя тому же.

– Ты и научил. Вот почему я так много работаю. Каждый день. И я хочу, чтобы у меня все получалось. Ужасно хочу. Хочу продолжать играть и делать записи все лучше и выступать с еще лучшими концертами.

– Ага, но что, если все это пойдет прахом? У тебя нет никакого плана B.

– Папа, – удивляется она, – конечно, он у меня есть, ведь я выросла под твоей крышей, разве не так? У меня в запасе и план С, и D, и E.

Он позволяет себе слегка улыбнуться, и в этой улыбке сквозит мимолетная гордость, а потом его губы возвращаются в прежнее положение.

– Знаешь, как часто другие музыканты просят меня написать что-нибудь для них? – продолжает Грета. – Или сколько человек хотят, чтобы я стала их продюсером? Меня все время приглашают читать лекции в Университете Нью-Йорка. Я знаю, что мой бизнес может оказаться ненадежным и ничто не вечно под луной. И я понимаю, что переживаю сейчас не лучшее время. Но шансы на то, чтобы попасть туда, где я сейчас нахожусь, астрономические. И я сделала это. Я справилась.

– На настоящий момент, – мрачно отвечает он.

Грета смотрит на него, стараясь не чувствовать себя столь подавленной.

– Ну почему тебе так трудно верить в меня? Разве ты никогда не мечтал о чем-то?

– Мечтал, – просто отвечает он, – моей мечтой была твоя мама.

Его ответ так неожиданен и так трагически очевиден, что Грета осекается. И делает резкий вдох, пытаясь прийти в себя.

– Ну, а я мечтаю, о чем сказала. И в конечном счете неважно, что ты об этом думаешь, потому что у меня все хорошо. Все хорошо. И дальше тоже все будет хорошо.

Она повторяет одно и то же три раза – словно магическое заклинание, словно пытается наколдовать себе что-то.

Словно пытается наколдовать кого-то.

Но перед ней только ее папа, смотрящий на нее каменным взглядом, и завязки его спасательного жилета трепещут на ветру. Никогда прежде ей не удавалось найти у него понимания и утешения. И она ненавидит себя за то, что нуждается в них, за то, что ей небезразлично его мнение, хотя она и говорила себе тысячу раз, что это не так. Но вот они пришли к тому, с чего начали.

– Ты когда-нибудь рисковал чем-то? – спрашивает она надтреснутым голосом. – Что сталось с ребенком, любившим все волшебное?

– Жизнь, – скептически смотрит на нее он. – С ним сталась жизнь. Я вырос. Имел семью. Работу, которая обеспечивала ей пропитание. – Он пожимает плечами. – Я всегда умел расставлять приоритеты. И тебе, вижу, трудно понять это.

Грета моргает:

– Что ты хочешь сказать?

Он проходит несколько шагов вдоль ледника, переступив через ручей, вытекающий из него. Затем разворачивается и идет обратно, его челюсть напряжена, взгляд тяжел.

– Ты выбрала свою музыку, – говорит он, немного помолчав, и Грета теряется. Но затем он почти что рычит, и сердце у нее екает: – Когда дело доходит до чего-то важного, ты всегда ставишь ее на первое место.

И ей нечего ответить на это, потому что он прав. Разумеется, она не думала об этом так. В тот момент она вообще ни о чем не думала. Она только что прилетела в Берлин, и до фестиваля оставалось еще несколько дней. Они с Люком собирались походить по музеям, побродить по городу и выпить много пива. Голос папы, когда он ей позвонил, казался неясным и далеким: у ее мамы головные боли, и это беспокоит его. Он редко звонил ей, и уже одно это должно было насторожить ее. Но слышалось в его голосе также что-то неуловимое и трудно определимое.

– Она не жаловалась мне, – сказала Грета. Она стояла в вестибюле Берлинской галереи, где было шумно от разговоров и шагов. – Она была у врача?

– Пока нет, но мы записались на пятницу. Эшер прилетает. Может, тебе тоже следует быть здесь.

Люк купил билеты и, размахивая ими, стоял у входа. Она посмотрела на него, и он спросил одними губами: «Что?» Она помотала головой и отвернулась.

– Папа, – сказала она, заткнув пальцем одно ухо, потому что мимо пронеслась группа немецких школьников. – Я в Берлине. И в эти выходные играю на фестивале.

– Ну да. Я совсем забыл.

– Ты сильно волнуешься? Если ты считаешь, что я должна отменить… – Стоило ей произнести эти слова, как она уже пожалела о них. В воскресенье днем она предстанет перед сорока тысячами зрителей. Не то чтобы ее выступление нельзя было отменить. Это обошлось бы дорого, и потребовалось бы много объяснений, но она могла сделать это в случае необходимости – если бы причина оказалась достаточно веской. Просто ей не хотелось этого.

– Уверен, с ней ничего серьезного, – быстро сказал Конрад. – Она, скорее всего, убьет меня, если узнает, что я звонил тебе.

– Послушай, – сказала Грета. – Я должна быть в Нью-Йорке в понедельник, но я могу поменять билет и прилететь прямо в Колумбус.

– Годится, – отвечает он, но голос у него напряженный. – Все будет о’кей.

– Если что-то изменится, то я смогу приехать. Я буду у вас, обещаю.

– Знаю.

Грета не уверена, что поступает правильно.

– Дашь мне знать, чем закончится визит к врачу?

– Разумеется. Удачи тебе на фестивале.

– Спасибо, – начинает она, но потом понимает, что он уже отключил телефон.

А теперь он смотрит на нее слегка недоуменным взглядом, словно не понимает, почему они говорят об этом. Они не обсуждали это прежде в открытую, и вдруг тема всплыла в их разговоре, словно упала на песок между ними, как нечто тяжелое и безжизненное.

– Папа!

Ее мозг лихорадочно работает, но она не знает, что сказать ему. Ей нет оправдания. В последние месяцы она вспоминала об этом разговоре постоянно; он подобен мерцающему свету у нее в груди, который, похоже, никогда не угаснет. Но только теперь она понимает, насколько мало думала об отце. Она виновата в том, что ее не было с мамой, когда та нуждалась в ней, и это самое тяжелое из всего, а за этим стоит острое, как бритва, сожаление, что им даже не удалось попрощаться. Но Грета впервые понимает, что ей было жалко маму и было жалко себя, а ее папе в конечном счете так ничего и не перепало.

Плечи Конрада опущены, лицо кажется обветренным.

– Теперь все это не имеет никакого значения, – говорит он, хотя, конечно же, имеет. Это важнее, чем что-либо еще. То мгновение, тот телефонный звонок, та упущенная возможность: все это неотделимо от их жизни, как ледник неотделим от берега, огромный, и потрясающий воображение, и тающий так медленно, так постепенно, что вполне можно предположить, что он будет здесь всегда.

– Папа… – снова начинает Грета, и на этот раз он кажется разочарованным тем, что она, похоже, не может закончить начатую фразу. Но она чувствует себя совершенно опустошенной.