Дженнифер Смит – Непотопляемая Грета Джеймс (страница 32)

– Я знаю, в последние несколько месяцев ты отменила свои концерты, – продолжает он, перекрикивая сильный ветер, – и отложила гастроли.

Грета с трудом сглатывает:

– И что из этого?

– Да то, – говорит он с приводящим ее в ярость спокойствием, – что если музыка – работа твоей мечты, а ты не выполняешь ее, то чем ты вообще занимаешься?

– Это не… – начинает она, а потом понимает, что не знает, как закончить фразу. – Это… временно. В воскресенье я буду играть на Губернаторском балу. – И, прежде чем он успевает спросить, а что это такое, добавляет: – Это фестиваль. В Нью-Йорке. Очень большой.

Он изучающе смотрит на нее.

– А что будет, – наконец спрашивает он, – если это у тебя тоже получится плохо?

Это ужасно – думать о последнем ее концерте. И в миллион раз хуже слышать об этом от папы. Она предполагала, что он в курсе того, что произошло. Трудно было не знать об этом. Но до настоящего времени понятия не имела, что он видел тот самый сюжет. А теперь она знает об этом.

– Последний концерт не задался потому, – тщательно подбирая слова, выговаривает она, – что состоялся всего через неделю после маминой смерти. И потому, что ее там не было, и это совершенно убивало меня. И потому, что я написала ту песню для нее, но поняла вдруг, что она никогда не услышит ее. – Грета трясет головой, стараясь приглушить свое горе. – Я знаю, ты не понял этого. Да и как ты мог что-то понять, если не был ни на одном моем концерте?

Он выглядит обиженным:

– Это неправда. Я приходил на…

– …презентацию альбома? Ага. Но только потому, что мама настояла на этом.

– Мы с тобой прекрасно знаем, это не мое, – пожимает плечами он.

– А ты считаешь, это мамино? Она приходила на мои выступления, чтобы поддержать меня. А не потому, что была латентной поклонницей инди.

Его лицо немного смягчается:

– Да, но она любила это дело.

– Она любила меня, – перекрикивает ветер Грета. – Как ты этого не понимаешь?

– Я понимаю, – он, к ее удивлению, произносит это покаянным тоном, – и потому пошел на презентацию.

– Мне трудно поверить в это. Ты провел весь вечер в баре и, казалось, хотел как можно скорее очутиться где-то еще.

Он смотрит на нее ничего не выражающим взглядом:

– Ты винишь меня в этом?

Грета открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает его. Воздух вокруг словно наэлектризован. Ей хочется сделать вид, что она не понимает, что он имеет в виду, но знает, что это несправедливо, что этот разговор неизбежен. И все же она не чувствует себя готовой к нему.

Она вспоминает, как впервые сыграла «Я же говорила» для своей мамы, то, как напряглись ее губы, когда она слушала музыку, издаваемую телефоном Греты. Первые ноты были резкими и мощными, и первые строчки тоже: «Слушайте, все ненавистники / те, кто не верил в меня». Когда дело дошло до припева, Грета почувствовала, что руки у нее стали влажными, и она не могла заставить себя посмотреть на маму. Но это не имело никакого значения. Хелен не отрывала глаз от телефона и хмурилась, слушая эту песню, жесткую, вибрирующую и преисполненную гнева. Грета с помощью музыки показывала средний палец своим недоброжелателям.

Когда песня подошла к концу, наступившая тишина показалась ей оглушительной. Грета уже подбирала аргументы в свою защиту, она готовилась к этому с тех самых пор, как первые несколько строчек песни пришли ей в голову во время поездки в Лондон, когда она сидела в кафе и наблюдала за тем, как некий мужчина терпеливо учит свою дочь рисовать гусеницу на обратной стороне детского меню, и думала: «Вот как должно быть». И эти слова вертелись у нее в голове до тех пор, пока не получилась песня. Та, которую она имела полное право сыграть и спеть. Та, которую она заслужила.

Но когда Хелен наконец обратила на нее полный разочарования взгляд, вся уверенность Греты испарилась, ей стало жарко, лицо покалывало.

– Я никогда не буду указывать, что тебе надлежит чувствовать, – медленно сказала ее мама, четко выговаривая каждое слово, – и, конечно же, никогда не буду ничего советовать, если дело касается твоей музыки.

Грета вонзила ногти в ладонь в ожидании следующих маминых слов, понимая, что она непременно произнесет их, раз уж затронула эту тему.

– Но вот что я тебе скажу: ему будет больно. И, прежде чем ты продолжишь идти этой дорогой, я хочу удостовериться, что ты знаешь это.

Грета кивнула, стараясь не встречаться с мамой взглядом.

– Знаю, – вот и все, что она сказала, и они никогда больше не говорили об этом. Ни когда песня вышла на первом сингле ее дебютного альбома и протиснулась в нижнюю часть инди-чартов. Ни когда она продолжила набирать обороты. Ни когда вышел альбом, и ее родители прилетели в Нью-Йорк на презентацию, и она видела, что отец кажется совершенно неуместным в том баре, одетый в джинсы и клетчатую рубашку и оглядывающий помещение так, словно знает, что думают все присутствующие там: песня, которую они слышали, о нем – и он был прав.

Она считала, что будет торжествовать. «Видишь? – как представлялось ей, она скажет ему тем вечером. – Я сделала это. Ты не думал, что я способна на это, но у меня получилось. Я же говорила».

Но вместо этого она, к своему удивлению, почувствовала печаль. Все знали Хелен как ее маму с табличкой в руке. А Конрад был известен им как папа из ее песни. Человек из «Я же говорила». И в тот знаменательный для нее день она пыталась вызвать в себе все те чувства, что определили ее песню, воспоминания, которые она использовала как растопку. О том, как он выбросил ее гитару в мусорный контейнер после одной их ссоры. О том, как он заявил, что не будет помогать ей с колледжем, если она и дальше собирается заниматься музыкой. О том, как он не пришел на шоу талантов, когда она училась в шестом классе. О заявлении о приеме в бизнес-школу, которое он положил ей на подушку, когда она училась в старших классах. О том, как восхищался он тем, что Эшер стал служащим банка. О том безразличии, которое он выказывал, когда Грета рассказывала ему о своих достижениях. Он не одобрял ее деятельность. Она знала это. И даже испытывала некоторую гордость, используя его неодобрение как доспехи. Он хотел сбить ее с курса, но она все эти годы старалась лишь работать как можно больше. Ей было чему противостоять. И она не осознавала до того самого вечера, что без этой напряженности между ними она не оказалась бы там, где оказалась. И могла не стать тем, кем стала. Но было уже слишком поздно.

Ее мама настояла на том, чтобы произнести тост.

– За мечты, которые сбываются, – сказала она, радостно улыбаясь Грете, и подняла бокал. – Я всегда знала, что ты способна на это.

Они обе повернулись к Конраду, и он немного неловко поднял бокал с пивом.

– Поздравляю, – удалось выговорить ему, и в кои-то веки он казался искренним.

Но позже, когда пришло время играть, она заметила, что он неподвижно стоит позади собравшихся, и стоило ей взять первые ноты «Я же говорила», в помещении раздались приветственные крики, и отец наклонился к Хелен, а затем выскользнул за дверь.

Теперь солнце заходит за облака, и лицо ее папы темнеет одновременно с небом. Она видит за его спиной ледяные скалы, неровные и выщербленные. На берегу остальные члены их группы все еще изучают ледяную пещеру, их голоса едва слышны Грете и Конраду.

– Ты написала песню обо мне, – говорит Конрад и смотрит сурово, – а потом ожидала, что я приду на вечеринку и буду улыбаться по этому поводу? Как ты думаешь, что я должен был чувствовать?

– Гордость, – отвечает она. – Ты должен был чувствовать гордость. Это был такой важный для меня вечер. К тебе это не имело отношения.

Он смеется невеселым смехом:

– Ты сделала так, что это стало иметь отношение ко мне, когда решила выпустить ту песню.

Грета напрягается:

– Заниматься искусством – значит говорить правду и выражать свои чувства, что я и делала. В этом нет ничего личного.

Он бросает на нее такой взгляд, словно хочет сказать: «Да ладно тебе», словно они оба знают, что это не так.

– Ты написала песню, полную любви, для своей мамы, – говорит он, – и я понимаю это. Поверь мне. Если бы у меня нашлись слова, я бы тоже сочинил нечто подобное. Но то, что ты написала обо мне… было подобно боевому кличу. И я не знаю, что мне с этим делать.

– Папа, ты ведешь себя так, будто невинен как овечка, – выпаливает она. – Словно я высосала ту песню из пальца. Может, если бы ты больше помогал мне…

– Я купил тебе первую гитару!

– Знаю, – ревет она, – поэтому-то мне так больно. Потому что я была в восторге от этого, и какое-то время ты тоже. А затем в один прекрасный момент ты решил, что моя мечта недостаточно прагматична, и перестал подбадривать меня. Мне было двенадцать, и я росла хорошей девочкой, но вместо того чтобы быть со мной заодно, как любой нормальный отец, ты ставил мне палки в колеса. И когда это не сработало, ты просто сбросил меня со счетов. Ты хоть понимаешь, каково мне пришлось?

– Нет, – произносит он, и какую-то секунду ей кажется, что вот оно. Он скребет подбородок, его губы образуют тонкую линию, глаза устремлены в небо. Но потом поворачивается к ней с таким полным боли взглядом, что она чувствует, как все холодеет у нее внутри. – Но я знаю, каково это – все время беспокоиться о деньгах. И я хотел, чтобы ты взглянула на вещи здраво.