Дженнифер Смит – Непотопляемая Грета Джеймс (страница 26)

– Начинается, – шепчет Элеанор при первых звуках музыки, и Грета неожиданно вспоминает, как смотрела «Щелкунчика» с ними троими – мамой, Мэри и Элеанор, – когда ей было лет двенадцать. Дочь Блумов Бриджит была уже достаточно взрослой, чтобы найти убедительный предлог отказаться от похода в театр, а всех остальных детей – Эшера, Джейсона и его двоих старших братьев – на балет и силком не затащишь. Так что одна только Грета с угрюмым видом сидела в конце ряда и тянула ворот платья, которое не хотела надевать.

Когда погас свет, мама наклонилась к ней.

– Подожди, – прошептала она, – будет волшебно.

Но волшебно не было. По крайней мере, Грете так не показалось. Музыка была красивой, и танцевали хорошо, но к началу второго действия ее коленка нетерпеливо тряслась, и ей хотелось очутиться где-то еще. Когда в зале зажегся свет, зрители разразились аплодисментами, и она увидела, что мама плачет. И дело не обошлось несколькими слезинками. Ее щеки были мокрыми, а глаза красными; спектакль совершенно потряс ее.

– С тобой все хорошо? – спросила Грета, наполовину испуганная и наполовину изумленная.

Ее мама улыбнулась, отыскивая в сумочке салфетку.

– Со мной все чудесно, – сказала она с таким чувством, что Грета не могла не задуматься над тем, а чего же она такого не поняла. Не то чтобы она никогда не думала, что ее мать – человек эмоциональный. Она видела, как та плакала над другими, очень многими вещами: над рождественской рекламой и трагическими случаями, о которых говорили в новостях, и даже глядя на птиц, прилетавших к кормушке, устроенной ею во дворе за домом. Но что-то в увиденном балете сделало с ней то же самое, что некоторые песни иногда делали с Гретой, он словно содрал с нее кожу, оставив беззащитной. Музыка могла быть другой – «Танец феи драже» вместо Smells Like Teen Spirit, – но выражение маминого лица было точно таким же, как у нее, и это поразило Грету как нечто странное и новое для нее.

Теперь же первые несколько танцовщиков и танцовщиц, подобно ракетам, вылетают на сцену в мерцании блесток, в туфлях для степа и со слишком уж сияющими улыбками на лицах. И происходящее на сцене сразу становится немного смешным. Костюмы чересчур экстравагантны, а двое из шести исполнителей тут же сбиваются с ритма. Но все делается с большим энтузиазмом – очень большим энтузиазмом, – и Грета, ценя прилагаемые к этому усилия, решает не спешить с выводами. И так продолжается до тех пор, пока один из парней не падает. Это не целиком его вина – теплоход сильно заваливается на сторону и качается так, что это хорошо ощущается в зрительном зале. Но танцовщики как раз исполняют сложный номер, и качка сказывается на них гораздо сильнее. Первый парень – энергичный, в атласном смокинге – врезается в другого парня, которому едва удается устоять на ногах. Но это не помогает его другу, у того дрожат, как у олененка, ноги, и он падает.

Зрители ахают, но остальные танцовщики продолжают двигаться в бешеном темпе. Парень в смокинге, невредимый и несломленный, встает на ноги, и публика безумствует.

И тут Грета замечает, что Бен наблюдает за ней. И на этот раз, увидев, что она смотрит на него, он не отводит взгляда. Она ждет, что он улыбнется, или кивнет, или робко пожмет плечами, давая знать, что помнит об их пари. Но он ничего такого не делает. Даже в темноте в его взгляде чувствуется что-то магнетическое. И внезапно она забывает о неустойчивых танцорах и представлении, бодро продолжающемся на сцене. Остальные зрители исчезают для них, и остаются только они двое.

Это то самое волшебство, имеющее отношение к «Щелкунчику», о котором говорила ее мама, о котором упоминал прошлым вечером ее отец. И вот два человека в темноте смотрят друг на друга так, будто между ними туго натянутая струна. Она не удивляется, когда он встает, чтобы уйти. Она уже делает то же самое. Чтобы выбраться в проход, ей приходится протиснуться мимо Элеанор и Тодда, потом мимо Мэри и, наконец, Дэвиса. Женщины смотрят на нее вопросительно, а Дэвис – так просто с завистью.

К тому времени как она распахивает двойную дверь в конце зала, Бен уже ждет ее в пустом холле. Когда он делает шаг к ней, она еще не знает точно, что сейчас произойдет, и ее сердце быстро бьется от волнения. Позже она попытается вспомнить, кто кого поцеловал, но это оказывается невозможным. Вот между ними еще есть небольшое расстояние, а вот уже нет; его руки обнимают ее, а ее руки ложатся ему на шею, и их тела прижимаются друг к другу. Его борода грубо проходится по ее лицу, но губы у него мягкие, и она чувствует вкус виски, и неважно, что происходит с ними, но в этом столько электричества, что она забывает, где они, забывает, что они плывут на странном, битком набитом корабле в сгущающейся темноте холодной аляскинской ночи.

Они отстраняются друг от друга, Грета чувствует, что у нее кружится голова. Она смотрит на Бена снизу вверх, и тот, в свою очередь, с удивлением смотрит на нее, и в его карих глазах так много теплоты.

– Я хотела этого с прошлого вечера, – говорит она, и он улыбается ей:

– Я хотел этого с того самого момента, как увидел тебя.

Потом он берет ее за руку, и они быстро идут по длинному коридору.

Среда

Глава 17

Они все еще не спят в три утра, когда свет проникает сквозь щели в занавесках.

– У меня такое чувство, будто меня обманули, – говорит Бен, поворачиваясь на бок, так что его лицо оказывается в нескольких дюймах от лица Греты. – Когда ты наконец имеешь возможность провести время в разговорах с девушкой, которая тебе нравится, ночь не должна кончаться так быстро.

– А ты подумай о том, – улыбается она, – что так мы оказываемся ближе к утреннему сексу.

– Это, определенно, помогает. – Он смотрит на нее взглядом, каким смотрел всю ночь – лицо серьезное, глаза внимательные, – и так нежно убирает с ее лба прядь волос, что это вызывает у нее дрожь. – Тебе холодно? – спрашивает он, уже откидывая одеяло и вставая с кровати. На нем всего лишь боксеры с изображением пингвинчиков в шарфах, и в сером утреннем свете она видит, как ходят мускулы на его спине, когда он роется в ящике шкафа. Он бросает ей серую толстовку, на которой написано: «КОЛУМБИЯ». Манжеты у нее пообтрепаны, она невероятно мягкая и пахнет, как он.

– Можно задать тебе один вопрос? – спрашивает она, натягивая толстовку. Когда она выныривает из нее, то видит, что на нем майка с названием их теплохода.

– Где я ее купил? – отзывается он, снова залезая в кровать и притягивая ее к себе.

– Нет, то есть да. Я собиралась спросить тебя о пингвинчиках, но теперь хочу знать, сколько раз ты успел побывать в магазине сувениров.

– Всего два раза, – говорит он и, поймав ее выразительный взгляд, пожимает плечами: – Хорошо. Четыре. Но один раз потому, что забыл дома зубную щетку. А что касается пингвинов, то мне показалось, что они тематически – если не научно – подходят для нашего путешествия.

Она кивком показывает на галстук, который сняла с него, как только они оказались в каюте, и который лежит теперь на пишущей машинке.

– А как ты объяснишь динозавров?

– Ну кто не любит динозавров?

– Астероиды? – шутит она, и он смеется. Он целует ее, и поцелуй отзывается во всем ее теле.

– Я знал это, – говорит он, когда они снова отстраняются друг от друга.

– Знал что?

– Что в глубине души ты нерд.

Позже они отдергивают занавески, чтобы посмотреть, как солнце всходит над заснеженными вершинами гор, и каюту заливает мягкий утренний свет. Бен обнимает ее, его борода щекочет ей шею, их ноги сплетаются. Странно лежать в кровати, когда мимо проплывают горы и ледники, странно оставаться совершенно неподвижным и позволять миру самому приходить к тебе.

– Как же тебе повезло, что у тебя есть окно, – говорит она, поворачиваясь и глядя на него. Он хмурится при этих ее словах, и она проводит пальцем по образовавшимся у него на лбу морщинам. Затем – не в силах удержаться – берет его лицо в ладони и целует.

– Подожди, – откидывается он на подушки, – а у тебя его нет?

– Не-а. У меня есть бежевая стена с изображением медведя, бежевая стена с изображением горы, бежевая стена с дверью в душ и бежевая стена с подозрительным красным пятном на ней.

– Господи, – моргает он.

– Не волнуйся. Я совершенно уверена, что это просто красное вино.

– Нет, я хотел сказать, что отсутствие окна может вызвать клаустрофобию.

– Да уж.

– Тогда почему…

– Потому что, – говорит она, и ее слова звучат более отрывисто, чем она того хотела, – к тому времени, как я сподвиглась заказать каюту, ничего другого у них не оставалось.

Бен теряется:

– Ах да! Твоя мама. Мне так жаль…

– Все нормально, – произносит Грета, но он тем не менее находит ее руку под одеялом. И у нее перехватывает горло. – Давай поговорим о чем-нибудь еще.

– О пингвинах?

– А ты что-нибудь знаешь о них? – Ей удается слабо улыбнуться. – Потому что я не знаю ровным счетом ничего.

– А о динозаврах? Ханна в прошлом году очень увлекалась ими, так что у меня в запасе много историй. И шуток. – Он прочищает горло, откашливаясь. – На чем сидят динозавры.

– На чем?

– На динозадницах.

Она стонет:

– Я отказываюсь смеяться над этим.

– Ага, но тебе же хочется, – с довольной улыбкой говорит он, кладя голову на подушку. – Уж я-то знаю.