Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 45)

Приближаясь к Спарте, начинаю размышлять, что скажу Елене при встрече. До сих пор я думала только об Оресте. Теперь же в голове громоздится сотня других вопросов. Повозка останавливается, а я пока не решила даже, с чего начать. Дворец еще не близко, и мы не привлечем внимания. Дальше буду пробираться пешком, совсем как Эгисф в Микены в начале всей этой истории. Выхожу в густеющие сумерки, на берег полноводного Эврота. Вокруг покой и неподвижность, а разлитое в воздухе благоухание переносит меня на много лет назад, накрывая мгновенно волной тоски. И это ностальгия не только по отчему дому, но по тем временам, когда война не разрушила еще наших жизней, когда женихи не заполонили еще наш дворец, шумно оспаривая руку Елены, когда в отсутствие значительных событий дни порой пролетали незаметно и можно было лежать с сестрой у реки, болтая об одних лишь пустяках.

Мы приближаемся ко дворцу, и я велю стражам спрятаться где-нибудь у входа и ждать меня – дальше пойду одна. Они с неудовольствием мнутся, однако я настаиваю. Ведь, прожив тут много лет, прекрасно знаю это место. Дворец надежно защищен от захватчиков, но я, некая безымянная женщина, могу проникнуть внутрь незамеченной, тайными ходами, известными лишь здешним обитателям.

Спустилась ночь, но в дворцовых угодьях кипит жизнь – факелы горят, рабы снуют туда-сюда. Поодаль, в конюшнях, ржут лошади, а откуда-то из глубины дворца ветерок доносит обрывки смеха и песен. Скрываясь в складках плаща, внимательно смотрю по сторонам, выбирая мгновение, чтобы юркнуть в потайное отверстие в стене, памятное по озорным нашим детским вылазкам и, к великому моему облегчению, никуда не исчезнувшее. Под видом обычной рабыни, не поднимая глаз и ни в ком не возбудив любопытства, стремительно пересекаю двор и вхожу в открытую дверь. Больше двадцати лет меня здесь не было, но все так знакомо – кажется, только вчера мы с Еленой секретничали в этих самых проходах. Силюсь подавить нахлынувшие чувства.

В сердце дворца царит суета, рабы между кухнями и парадным залом кишмя кишат, но я пробираюсь тихими, укромными ходами. Путь в покои царицы знаю и, если пройду к ним незамеченной, там и дождусь сестру. Дождусь, пусть даже засидится она за вином и яствами до раннего утра. Однако, приложив ладонь к массивной деревянной двери, за которой располагались когда-то комнаты матери, слышу: внутри кто-то есть.

Я не боюсь. Толкаю дверь и не задумываюсь даже, что там ведь может быть и кто-нибудь другой, не Елена, а посему, увидев обернувшуюся ко мне сестру, ничуть не удивляюсь. Чего не скажешь о ней – так явственно она потрясена, глазам своим не верит.

– Только не кричи, – говорю.

Елена охватывает меня мечущимся взглядом.

– И не собиралась.

Она неподвижна, пристыла к месту. При слабом свете огня, горящего на столе в мелкой чаше, вижу в руке ее пучок перевязанных целебных трав и маленький фруктовый нож.

– Что… что ты тут делаешь?

– Сама как думаешь?

– Решила навестить меня, теперь? – говорит она, стряхнув оторопь. – Под угрозой смерти?

Сердце мое колотится.

– А что такое? Ты напугана? Хочешь выдать меня своему мужу?

Она ошеломленно смеется.

– Нет, конечно! Однако же не верится! Уж не снишься ли ты мне? Подойди же.

Отбросив нож и раскинув руки, она делает шаг мне навстречу.

И обнимает меня, а я не противлюсь. Волосы ее мягко касаются моей щеки. Менелай десять лет жил в шатре безо всяких удобств на чужом берегу, чтобы снова заключить ее в объятия, ради этого же гибли без счета другие, мой муж убил родную дочь за право отвоевывать Елену. За эти долгие годы она переросла сама себя, превратившись из одной-единственной женщины в нечто большее. С моей сестрой все это кровопролитие никак не вяжется.

– И все-таки что ты тут делаешь? – Она отстраняется. Глядит на меня пытливо. – Опасно тебе здесь появляться вскоре после…

– А тебе не опасно было? Возвращаться сюда? Не думала, что Менелай привезет тебя домой, даже если и оставит в живых. Где он?

– Пирует в парадном зале. Опять они вспоминают Трою, как всегда, становясь плаксивыми во хмелю. Вот я и ушла потихоньку.

– Не хватятся тебя?

Она изящно, с ленцой пожимает плечами:

– Я уходила ненадолго. – Бросает взгляд на рассыпанные по столу сухие листья. – Но если и задержусь, Менелай вопросов задавать не станет. И даже если тебя обнаружит – наверняка не тронет, послушав моих просьб. – Сестра улыбается и в мягком свете пламени вновь кажется шестнадцатилетней – так она смела и самонадеянна. Елена Спартанская, за которую толпившиеся в нашем дворце, тесня друг друга, мужчины готовы были все отдать. Замужество, материнство, десять лет кровавых битв, суровой осады и последствия всего этого словно бы совсем на ней не отразились.

– Присядь, – велит она, – я пошлю за вином.

Сажусь на ложе, а она неслышно идет к двери и шепотом отдает распоряжения проходящему мимо рабу. И возвращается с кувшином вина, разливающего в воздухе густую сладость, а в моей груди корчится досада. Я ведь пришла к ней за помощью. Мой сын – вот сейчас самое важное. Увидев принесенный заодно рабом и хлеб, чувствую голод. Отрываю кусочек, сетуя на слабоволие свое, мешающее отвергнуть ее гостеприимство. Ем, а она, снова взявшись за нож, ловко и быстро мельчит свои травы, сметает со стола в мешочек и привязывает его к поясу. Затем, пододвинув табурет, садится рядом, глядит на меня выжидающе. Бремя предстоящего разговора кажется вдруг неподъемным, и я ищу повод его отложить.

– Что за травы? – спрашиваю.

– Успокоительная смесь. Если растворить в вине, поднимает дух и помогает выпившему забыть свои печали.

Представляю, как Менелай на пиру проливает слезу над павшими в Трое. Гляжу на мешочек, свисающий с пояса Елены, и, набрав воздуха в грудь, выпаливаю:

– Зачем ты тогда сбежала?

Я сомневалась, что задам, проявив тем самым слабость, вопрос, ответа на который отчаянно хотелось всякому, но ведь и мне хочется не меньше.

– Зачем спрашиваешь? – Она твердо глядит на меня. – Думаешь, не сбеги я, наши воины не отправились бы однажды в Трою?

Я молчу.

– Те самые воины, возвратившиеся домой на кораблях, груженных трофеями и женщинами. Сказители каждый вечер поют о храбрости их, триумфе и заслуженной славе. И о Трое, стертой с лица земли, а прежде считавшейся неприступной. Неужели ты веришь, что тысяча кораблей везла мужчин, желавших лишь вернуть жену мужу? – Она усмехается. – Я каждый день наблюдала за ними с троянских башен. Сколько великих воинов сражалось на поле боя! А боги, говорят, шагали рядом с любимцами-героями.

– О тебе сказители поют тоже.

И в сердцевине их сказаний – женщина, дочь Зевса. Она – причина троянской войны, по крайней мере для меня. Войны, прежде всех погубившей мою дочь. Не хочу произносить ее имени здесь, в этой комнате, где когда-то – кажется, дюжину жизней назад, а то и больше – наряжалась мать, а мы с Еленой играли.

– Не сомневаюсь. Но разве только для того ты явилась, чтобы спросить меня об этом?

Вздыхаю. Немало сыновей Зевса сражались на том поле боя, дабы заслужить упоминание в легендах. А чем его дочь заслужила того же? Там бы ее и оставила, будь моя воля. Принимай я решение, ни одна мать не лишилась бы детей. Пусть бы Елена и не возвращалась из-за моря.

– Мой сын, Орест, он родился вскоре после… после того как греки отбыли в Трою. А теперь пропал. Я понадеялась, что он отправился сюда.

Но Елена уже качает головой.

– Мы ничего об Оресте не слышали.

Сердце падает.

– Совсем ничего?

– Нет. Мы слышали, разумеется, что произошло с Агамемноном, – продолжает она, помедлив. – Но твой сын не искал здесь убежища. Этого я от тебя не скрыла бы ни на миг.

Гляжу в сторону. Слезы обжигают глаза, но я не дам им пролиться. Мог он погибнуть по пути сюда? Ну разумеется, мог. Разбойники, дикие звери, какой-нибудь приверженец Эгисфа, предприимчивый вор, а то и мнимые друзья, готовые предать ради золота или услуги… Его могли второпях зарыть у дороги, бросить в море или оставить на земле воронам на растерзание где угодно по дороге от Микен до Спарты.

Или похитили и увезли куда-нибудь – мир за пределами наших царств огромен. Скрывают на крохотном острове или прячут в обширнейшем городе. Как отыщешь в целой Греции одно-единственное дитя?

– Где бы он ни был, мы о нем услышим, – говорит Елена. – Мужайся, со временем все выяснится.

Я вяло киваю.

– Если он явится сюда, то не захочет, чтобы ты мне сообщала.

– А я ему ничего не скажу. Но тебе пошлю известие сразу, как узнаю о сыне твоем хоть что-нибудь, обещаю. – Она берет меня за руку. – Он, вполне возможно, и правда прибудет сюда, обратится за помощью к брату отца. Но, поверь мне, у Менелая нет больше охоты воевать. И мстить за Агамемнона тоже. Если Орест явится, я вступлюсь за тебя, приведу доводы в твою защиту. – Поколебавшись слегка, она продолжает: – Услышав, что у тебя родился сын, я подумала о собственной дочери – они могли бы пожениться, однажды и снова сблизить наши семьи.

Пробую себе это представить. Елена с легкостью набрасывает грядущее и видит, заглядывая далеко вперед, как все может сложиться в нашу пользу. А у меня после Авлиды был один только замысел, и он воплощен. Дальше смотреть не хватает духу, нет веры воображать благоприятный для меня исход.