Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 47)

– Зря я позволил тебе услышать этот рассказ об Агамемноне в подземном царстве. И мне об этом тяжко думать.

Опускаюсь на табурет напротив него.

– Ты ведь и рассказал мне правду о моей семье. Кто мы есть, что вынесли и как были прокляты. Боги не простят нас, пока все не исправим. Не заставим убийц поплатиться.

Он опускает глаза, глядит в стол.

– Уже не уверен в этом.

Выдыхаю со свистом.

– То есть?

– Этого ли хотят боги? Удовлетворятся ли, если поступим так?

– Не понимаю.

– Это проклятие омрачило всю твою жизнь. Из истории своего рода ты усвоила, что за кровь надлежит платить кровью. А я всю жизнь пахал, возделывал землю, принадлежавшую твоему отцу. И от своего отца узнал, что все на свете умирает, а потом возрождается, сначала мы сеем, потом пожинаем плоды. Что времена года чередуются равномерно и за каждой зимой, даже самой суровой, непременно следует весна. – Он расправляет плечи, садится прямей. – Круговорот всегда разнообразный, но неизменный. Так и с твоим родовым проклятием. От самого Тантала твои предки поступали друг с другом одинаково. Вначале ужасающее злодеяние и непереносимая боль, потом безудержная месть, и дальше по кругу. Знаю, это нелегко постичь, как в яростную бурю нелегко представить, что мертвая земля однажды снова родит хлеба. Однако так и будет, так бывает всегда.

– Но если не отомстим, если брат оставит убийц нашего отца безнаказанными, что сделают боги тогда? Это наш долг. – Сжимаю в кулаке отстриженную прядь волос – то единственное, что способна дать отцу в отсутствие Ореста. – Выходит, жена может убить мужа, а узурпатор – захватить трон и оба – избежать расплаты? Разве это не оскорбляет и богов, и наш род – да все и вся?

– Но где же этому конец? – Его запальчивость даже пугает. Таким я Георгоса еще не видела. – Неужели не видишь, что все это длится, повторяясь снова и снова? Боги требуют справедливости, а страдаем каждый раз мы.

– Ну а что нам, по-твоему, делать?

– Будь счастлива, и все. – Потянувшись через стол, он берет меня за руку. – От матери с Эгисфом ты освободилась. Живи от них независимо.

Я отдергиваю руку.

– Из-за них мой отец мертв.

– У многих мертвы отцы, Электра.

Примерно то же самое я бросила когда-то Клитемнестре. Выплюнула тот же упрек: многие матери теряют дочерей, такое сплошь и рядом случается, так почему для нее смысл жизни свелся к мести? Досадливо ерзаю. Ненавистно вспоминать, что я ее дочь, а значит, у нее всему и научилась.

– Может, у них зато есть другая родня, – говорю я наконец. – А я и брата потеряла. Все потеряла.

– Мы отправили Ореста к дяде его, царю, – говорит Георгос. – В безопасное место, где тоже можно счастливо жить.

Меня охватывает раздражение.

– Откуда нам знать? Даже если он живет как царевич, разве это – залог безопасности? Вдруг конь на охоте сбросил его, или пронзил рогами вепрь, или вылетел он из колесницы на скачках и раздавлен колесами? Или забрала его болезнь, ведь от чумы никакие богатства не излечат. Он, может, в земле уже, погребен без прощального прикосновения сестры.

А не погиб, добавляю я, но про себя, так, может, слишком наслаждается роскошной жизнью, чтобы подвергать ее опасности. Подобно никогда не перечившей матери Хрисофемиде, которая так уютно спряталась за спиной богатого мужа и никогда бы не отважилась, как я, переносить тяготы. Мы не виделись со дня ее свадьбы, с тех пор как супруг увез Хрисофемиду к себе во дворец, далеко отсюда, разлучив нас, а значит, не оставив мне никакой возможности убедить ее занять мою сторону, как и положено сестре. Она тоже все равно что мертва, все они тлеют в земле, а Клитемнестра тем временем, смеясь, попивает вино с человеком, облачившимся в одежды Агамемнона, воссевшим на трон Агамемнона и взявшим в руки его скипетр.

– Знать неоткуда, это верно, – говорит Георгос. – Но ты-то жива, а жизнь твоя проходит мимо. Ты как Атлант, неспособный пошевелиться под чудовищным грузом небосвода, застыла на месте и ждешь, когда придет Орест и снимет его с тебя. – Печаль его почти осязаема. – Но я здесь, я рядом, как и всегда, и могу разделить с тобой это бремя, если позволишь. Если сможешь с ним расстаться.

И слушать этого не хочу. Вот в чем разница между мной и Георгосом, вот где пропасть, что разделяет нас и только ширится. Он не из рода Атрея. Его отец скончался мирно, незаметно переместился из земной юдоли, будто просто заснул. Георгосу нет нужды представлять отцовскую тень, стенающую в царстве мертвых, моля о правосудии, иначе он знал бы, что об этом можно горевать всю жизнь. Стиснув в кулаке срезанную прядь, решительно шагаю к двери.

– Может, ты и устал ждать, а я не отступлюсь.

Снаружи безмолвие и тьма, земля еще недвижна. Слышен лишь печальный птичий щебет, мелодичный, сиротливый. Грустна эта песнь. Помнит птаха, интересно, прежнюю, человеческую жизнь? Юная Филомела, которой овладел муж ее родной сестры, а после вырвал ей язык, чтобы никому не рассказала. И тогда она выткала свою исповедь на ковре, а сестра, узнав обо всем, убила собственного сына и подала на ужин мужу в наказание. Теперь Филомела вновь обрела голос, превращенная богами в печальную птицу-отшельницу, одиноко причитающую во тьме перед самым рассветом. Ее семейная легенда так похожа на истории о моих предках, но только надо мной боги не сжалились, не дали перьев и крыльев, и никак мне отсюда не улететь. Мой голос тоже способен выражать одну лишь скорбь, но выносить ее приходится в этом теле.

Снова и снова влечет меня к гробнице. Раз за разом приношу я маленькие жертвы: прядь волос, чашу вина для возлияния на землю, первые весенние плоды, разлагаясь, опадающие в свой водянистый тлен. Сама не знаю, отчего упорствую. До боли хочется верить, что отец, пребывая где-то там, в пустотах земных недр, знает, как я чту его, и хоть немного утешается этим в унылом сумраке глубин. Но преклонение мое и верность не вознаграждаются.

Сколько раз уже я подолгу рыдала в голос у безответных каменных ворот в гробницу, царапая лицо ногтями и скрежеща зубами от тоски. Но сегодня слезы выступают сами собой и тихо капают на землю, без ярости, без надрыва. Моего отца здесь нет. А останься он в живых, меня бы здесь не было. Я и сама бы уже родила детей, не попав в ловушку столь унизительного брака. И брат не воспитывался бы в далеком краю у чужестранцев. Слишком долго я с этим жила, и бремя страданий сокрушает меня.

На темный небосвод уже всползает заря. Совсем не хочется сегодня заходить в гробницу. Отвернувшись от арки входа, обращаюсь к зареву рассветного солнца. Сияющая янтарная полоса, ярчайшее огненное свечение, восходящее над горизонтом, на миг ослепляет, и я щурюсь. И тут из нестерпимого блеска зари выступает темная фигура. Мужская. На миг успеваю поверить, что это отец – восстал из мертвых, вернулся ко мне, цел и невредим.

А когда фигура приближается, содрогаюсь всем телом. Следом идет кто-то еще.

– Ты оплакиваешь здесь царя? – спрашивает первый. И, обежав меня пытливым взглядом, замечает прядь волос, так и оставшуюся в моей руке.

Киваю, не решаясь заговорить.

– Ты что же, работница какая-то при дворце и хранишь царю верность?

В голосе его звучит сомнение.

Гляжу на него во все глаза. Это неучтиво, знаю, но учтивость теперь так мало меня заботит. Мысленным взором вижу перепуганного мальчика и велю памяти показать его отчетливей – хочу сличить с этим незнакомцем. Ведь кто это, если не он? Меня, однако, не узнает. Неужели я так сильно изменилась за прошедшие годы? Разумеется, они меня не пощадили. О нем же этого не скажешь. Передо мной уже не мальчик, а пышущий силой и здоровьем муж, но овалом лица и чертами он будто бы напоминает знакомое мне некогда дитя.

– Я вовсе не работница, – говорю. – Хоть таковой, конечно, и кажусь. – Делаю глубокий вдох. – Я оплакиваю здесь отца, Агамемнона, он покоится в этой гробнице.

Он распахивает глаза.

– Так ты Электра?

Я тоже не в силах глаз от него оторвать, но все же бросаю беглый взгляд на его спутника. Успеваю заметить, как тот красив, как уверенно и смело держится. И щеки тут же согреваются румянцем стыда – я смущена, ведь упиваясь собственным бесчестьем, позволила себе превратиться в растрепанную замарашку.

– Я Электра.

Распрямляю плечи, с вызовом вздергиваю подбородок.

– Тогда прими это свидетельство: ты моя сестра, и я вернулся, как обещал!

Сияющий, взволнованный, он вытягивает руку вперед.

И в раскрытой его ладони я вижу бронзовый нож, а на кончике клинка – золотого оскаленного льва. К которому подступают, вооружившись щитами и копьями, так хорошо мне памятные охотники.

– Орест! – шепчу я.

Он кивает, глаза его горят.

– Мы вернулись в Микены вместе с Пиладом.

Он указывает на второго, и тот почтительно склоняет передо мной голову.

От радости меня лихорадит. Я ведь только об этом и мечтала, только этим жила с тех пор, как не стало отца, – и наконец мечта моя сбывается.

– Присядь-ка, а то упадешь, – говорит он и, взяв меня за локоть, подводит к низкой каменной ограде у края тропы. Мысленно поблагодарив его, сажусь. – Нужно принести жертвы на могиле отца, поэтому сначала мы сюда пришли.

– Я прихожу сюда каждое утро, – отвечаю растерянно.

Жду их, а теплый свет дня тем временем разливается по земле, одинокой соловке подпевают уже другие птицы. Бредовый смешок, пузырясь, вырывается из гортани, и я зажимаю рот рукой. Обращаю лицо к расходящимся все шире солнечным лучам, силясь придать ему глубокомысленную серьезность.