Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 49)

Он мелко сглатывает, глядя в землю.

– Мы задумали явиться в Микены под видом чужестранцев, – подхватывает Пилад. – Чужестранцев, которые хотят сообщить Эгисфу о смерти Ореста и ожидают от царя награды за столь благоприятную весть. Под этим предлогом мы попадем к нему на прием. Он ведь захочет узнать все подробности. Эгисф решит, что угрозы для него больше нет – раз сын Агамемнона мертв, то он наконец вне опасности. Тут-то нам и представится удобный случай.

Слушаю его и киваю на каждом слове.

– Может, этого и хватит? – вырывается у Ореста. – Сразим Эгисфа на месте, и хватит?

Он тут же стыдится собственных слов, но подбородок вперед выставляет упрямо. Весь в Клитемнестру, снова думаю я. И с ужасом вижу в чертах его большое сходство с матерью, а не с отцом.

Наступает долгое молчание.

– Пифия сказала: отомстить убийцам отца, – говорю я. – А ты знаешь, кто взял в руки топор. Больше того! Ты ведь помнишь, не так ли, что из них двоих она всегда была главной и замышляла все она?

– А если она просто сделала, как он велел? – предполагает Орест.

И обращает исполненный надежды взгляд ко мне, вновь взывает к старшей сестре – спасительнице. Мягко говорю:

– Ты знаешь правду.

– Электра! – вступает Георгос, и я вздрагиваю. Уловив выражение моего лица, он колеблется, но все же продолжает. – Она твоя мать.

Между нами все еще висят прежние его слова – о тщете мести, приводящей лишь к новым несчастьям. Однако он ошибается, я знаю. Мы сможем покончить с этим, если только не струсим.

– Аполлон приказал, – говорю я. – Наши предки пренебрегали уже словами богов, и все мы теперь из-за этого страдаем. Зачем испытывать судьбу?

– Она права, – говорит Пилад, и я, облегченно вздохнув, приободряюсь.

– Ослушаться оракула не хотелось бы, – задумчиво откликается Орест.

Едва смею дышать, пока он размышляет над нашими словами. Предостережение, полученное Орестом в Дельфах – что он заслужит кару Аполлона, не тронув убийц отца, – подтверждает правоту наших намерений, пусть намерения эти и ужасны. Одного не говорю я во всеуслышание: если Орест убьет ее, вместо Аполлона за ним придут эринии. Змееволосые, мрачноглазые эринии, чья жажда карать родителеубийц неугасима. Аполлон может наказать сына, не отомстившего за отца, а они станут преследовать сына, убившего мать. Погонят брата моего до пределов земли, взмахами крыльев застя свет солнца. Он будет глохнуть от их гарканья денно и нощно, а они – истязать его с неослабной охотой.

Но зато ее не станет наконец, вместе с любовником. Оресту легко увиливать. Усланный мною подальше, он жил в довольстве, я же существовала здесь в нищете и бесчестье. В одиночку несла бремя мук за содеянное ею, а остальным не приходилось. До сих пор.

– Думаешь, только так можно исполнить наказ Аполлона? – спрашивает он меня.

Сижу на земле, одичалая, растрепанная, – простая селянка, однако трое мужчин повернулись ко мне и ждут моих слов. Я ведь дочь Агамемнона. И наконец-то в это верится, и будущее развертывается передо мной, а нынешняя жизнь, в которую я угодила случайно, кажется лишь временной. Впереди надежда и долгожданные перемены. Обращаю лицо к солнцу, как готовый распуститься цветок.

Орест всегда доверял мне. Много лет назад именно я объясняла ему устройство мироздания и ни разу не давала повода в себе усомниться. Если велю ему, подвигну его, то все исполнится.

Впервые в жизни власть в моих руках.

– Только так, Орест, – подавшись вперед, накрываю ладонью его руку. И содрогаюсь, встретившись с ним глазами и заглянув как будто бы в расселины его души. – Ты должен убить ее.

Условились, что Орест с Пиладом переночуют в нашей укромной лачуге. Они беседуют, готовятся, молят богов об удаче. А удача, без сомнения, на нашей стороне. Мы справимся.

Георгос, как всегда, очень занят, работает день-деньской, а я с гораздо большим, чем обычно, рвением пытаюсь приготовить еду и навести в нашем доме хотя бы подобие порядка. Подметаю пол, распугивая пауков, поспешно разбегающихся от щетки, с которой я и обращаться-то толком не умею. Размалываю ячмень для хлеба, безвкусного и твердого – другого у меня не выходит – и режу сморщенные овощи для похлебки. Презренные домашние дела сегодня выполняются с охотой, изумляющей меня не меньше, чем несчастных пауков. Работаю порывисто, неуемно, возбужденно. Дым и запахи сбиваются в тошнотворную смесь, учащенное сердцебиение громко отдается в висках. Время от времени поглядываю на Ореста с Пиладом, а они то расхаживают по двору туда-сюда, то заходят в дом и садятся друг против друга в одном и том же положении – упершись локтями в колени, подавшись вперед, – увлеченные беседой. Но хоть они и очень заняты, а я и отвернувшись чувствую спиной задержавшийся взгляд Пилада. И даже, улучив минуту и скрывшись, раздираю гребнем криво остриженные волосы, заплетаю в опрятную косу и закручиваю ее на затылке – пальцы мои вспоминают последовательность давно забытых движений, из тех времен, когда меня еще заботил внешний вид. Расправляю лохмотья юбки. И успеваю даже пожалеть, что не взяла от Клитемнестры ни куска тонкой ткани, ни единой драгоценности. Но к чему эти мысли? Как бы я сидела рядом с братом в одежде, ею подаренной? Пусть я стесняюсь их обоих, но не утратила достоинства. Не запятнала себя, приняв из ее рук хоть что-нибудь. Нетерпеливо барабаню пальцами.

Георгос возвращается на закате. Войдя, оглядывает лачугу: в очаге горит огонь, пахнет кипящей похлебкой, мой брат с Пиладом сидят за нашим столом, а посреди него – блюдо с собранными мною спелыми фруктами и кувшин с вином. Губы его изгибаются в полуулыбке, вдруг так берущей меня за душу, что слезы наворачиваются, затуманивая взгляд.

Похлебка, которую я тем временем помешиваю, выплескивается из горшка, обжигающие капли брызжут на руку.

Услышав мои проклятия, Георгос спрашивает:

– Все хорошо?

– Чудесно, – отрезаю я. – Неловкость, только и всего.

– Пойдем-ка.

Он берет меня за неошпаренную руку и уводит прочь. Выхожу за ним в наступающие сумерки. Дует ветерок, разнося обильную сладость жасмина, над исполосованным краснотой горизонтом загораются звезды. Лучше бы не заводил он разговоров и мы бы всего этого не высказывали.

– Послезавтра, – говорит он.

Потом откашливается, уставившись в землю, не поднимая на меня глаз. А я приковываю взгляд к заходящему солнцу. Все вокруг обагрено его свечением, плавится, объятый пламенем, весь мир.

– Когда все кончится…

Он не договаривает.

Не стану вынуждать его произносить это. Отплачу ему за все хотя бы тем, что не буду затягивать.

– Я не вернусь сюда.

Почти что слышу в тишине, как сердце его разлетается на куски. Мой старый друг Георгос. Ты один понял, один запомнил Агамемнона, каким я его сотворила. Мы создали его вместе – царя, своим отсутствием, как ваятель резцом, высекшего наши судьбы.

– Я прекрасно знал, когда женился на тебе, что ты заслуживаешь много большего, чем мне по силам дать, – говорит он тихо.

Я и рада была бы обрести счастье в бедности, с Георгосом, честным и добросердечным человеком. Но я из Атреева рода. И если Орест в ответе за воздаяние убийцам отца, то и мне нельзя уклониться от обязанности вести жизнь, которой хотел для меня Агамемнон. Он надеялся, что дочь к вящей славе всей семьи вступит в блистательный брак, заключит выдающийся союз.

– Мне очень жаль, – говорю я Георгосу, и слова эти, хоть и совсем скупые, искренни.

Оставляю его одного в густеющей тьме. Возвращаюсь в дом, где мой брат, в дом, где так долго не бывало чувств. А теперь он возродился и полон жизни. Наконец-то настало наше время, и хоть непомерность предстоящего заставляет меня, пошатнувшись, схватиться за дверной косяк, сочувствию, утягивающему назад, не поддамся. Слабости нет места, больше нет.

35. Клитемнестра

Теперь я засыпаю без труда каждую ночь. Больше не брожу по дворцу, не гляжу подолгу в черную пустоту, высматривая далекие огни. Только сон мой не мирен, он опускается тяжким покровом, из складок которого не выбраться. Омертвевшие, бесполезные члены не действуют, а разум бешено мчится куда-то, по-стрижиному барабаня крыльями. Лежу, оцепенев, и тут приходят жуткие сны.

Снова я в освещенной факелами комнате, слушаю рассказ старой рабыни о проклятии, ползущем по нашему дому, оплетающем наше семейство, всех нас опутывая по рукам и ногам. Передо мной вздымается мой собственный живот, тугой и круглый, но, наблюдая беспокойное шевеление младенца под тонкой тканью платья, я не различаю очертаний пяточки, лягающейся из моей утробы. Будто бы во мне копошится увесистый ком кольчатой плоти, нечто нечеловеческое, змееподобное. Затем оказываюсь у себя в покоях, в колыбели – запеленутый сверток, только в складках его извивается клубок юрких тварей, а потом они, киша, выбираются наружу и раздирают меня, немую, слепую и недвижимую, на части, прогрызая до самых костей. Головокружительно качнувшись, картинка меняется, и вот я уже на равнинном просторе, вдали дымятся развалины, а земля под ногами липкая, и пальцы утопают в лоснящейся малиновой жиже. Рядом река, но воды ее побагровели, земля завалена трупами, а кровь выливается прямо в океан, замутняя обширные воды.

Просыпаюсь под утро, тяжело дыша, облепленная испарениями ужаса.