Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 44)

Часть четвертая

32. Электра

В день свадьбы я думаю не о Георгосе. Иду ему навстречу, а перед собой вижу лицо матери, хоть и старательно избегаю на нее смотреть. Как хочу я досадить ей, да посильнее. Как надеюсь, что стыд за все происходящее сжигает ее изнутри. А сама меж тем стыдиться и не думаю. По-человечески Георгос, пусть он безродный бедняк, лучше Эгисфа, а значит, в качествах, действительно важных, мой избранник превосходит мужа матери.

При Георгосе я буду им казаться безвластной, слабой, неспособной, отыскав союзников, учинить месть, и Эгисф не запретит мне жить в дворцовой округе, где можно будет следить за ними ежедневно. И готовиться, ожидая своего часа.

К тому же он мой друг. И предан моему отцу. Вместе с Георгосом мы не дадим памяти об Агамемноне угаснуть, и однажды я верну величие нашему роду.

Не знаю только, сохранило ли сердце мое способность любить. Я будто много старше своих лет и опустошена утратой. И ноги-то, кажется, хватает сил переставлять лишь от ненависти. Она питает меня, движет мной, ревет во мне, истребляя все, что было или могло бы быть.

После свадьбы мы вместе идем к гробнице Агамемнона. Стоим снаружи, под звездами.

– Он был отважнейшим из воинов, – говорит Георгос торжественно. – Пусть Эгисф сколько хочет распускает лживые россказни, мы, микеняне, знаем правду. Мы помним.

Сам Георгос, однако, его не помнит, не лучше моего. И не видел-то, наверное, Агамемнона ни разу. Просто повторяет по привычке слова собственного отца. Но я и за это благодарна. Алчу любых хвалебных слов об Агамемноне, из уст всякого, смеющего вспоминать законного царя с любовью. А таких немало, уверяет меня Георгос, они таятся, пока Эгисф у власти, но очень хотят видеть на троне сына Агамемнона. Заставляю его повторять это снова и снова.

В день свадьбы Хрисофемиды было торжество и пир. И от каждой улыбки, веселого слова и звука музыки меня передергивало, бросало в дрожь. Да как может наша семья изображать даже радость, и счастье, и любовь? По мне так лучше здешняя тишина и уединение. Мелькает мысль о дне предполагаемой свадьбы Ифигении. Моей сестры, оставшейся лишь расплывчатым воспоминанием, смутным образом из колышущихся волос да ямочек на щеках. Тот день завершился для нее во тьме, тиши и пустоте. В покое. И может быть, ей повезло больше нас всех.

Озноб пробирает на холоде, и Георгос, протянув руку, обнимает меня. А я не свожу глаз со входа в отцовскую гробницу.

В первые месяцы после свадьбы я и правда стараюсь. Из благодарности, ведь мне не нужно больше входить в свою старую спальню, смотреть в окно на то место, по которому отец прошествовал навстречу смерти. Я кричу, чтобы остановился, повернул, не ступал на расстеленные ею ковры, и просыпаюсь, а Георгос всегда рядом и, как может, утешает меня.

Из нашего дома виден дворец. Сияет на солнце, переливается. И в иные дни я, к стыду своему, невольно вспоминаю тенистую прохладу двора в летний день, яркие краски настенных росписей, аромат пекущегося мяса и сладость меда, растворенного в вине.

Раньше я думала, что жить в бедности уж точно лучше, чем видеть каждый день Клитемнестру с Эгисфом. Что по сравнению с необходимостью созерцать их самодовольные ухмылки жизнь в лачуге – упоительная роскошь. Что, согласившись на бедность, я зато приобрету достоинство. Но в бедности нет достоинства. Это изматывающее, истощающее существование, и каждое утро, пробудившись, я вижу скучные стены без всякого узора, как будто еще теснее сдвинутые, чем вчера.

Разумеется, за что я ни возьмусь, ровным счетом ни к чему не пригодна, и снисходительные улыбки Георгоса сменились уже молчаливым унынием, ведь хлеб у меня опять подгорел, вода не наношена и паучьи семейства завесили паутиной все углы. Сам он целыми днями в поле, работает на износ, а когда, приходя домой без сил, видит меня, как и прежде, увязшую в тоске, то времена нашей дружбы и легких бесед кажутся невозвратно далекими. Он, наверное, сожалеет уже, что связался со мной и моим несчастьем, думаю я, хотя Георгос это и отрицает.

Она сюда больше не приходит. А несколько раз была и так нелепо смотрелась, разодетая, лощеная, непоколебимо хладнокровная, как всегда, на пороге моей лачуги. Приносила мне всякое – драгоценности, золото, дорогие безделушки. Всегда свои. И ничего, принадлежавшего отцу.

– Мне это не нужно.

Я устала уже ей повторять. Георгосу о посещениях ее не говорила, о приношениях – тем более.

– И ты тут не нужна.

Сдвинув брови, в складку собрав безупречный лоб, она предприняла последнюю попытку:

– Что еще мне сделать?

Замкнувшись, обхватив себя руками, я устремила взгляд на небо в дверном проеме за ее спиной.

– Уходи. И не возвращайся.

Она вздохнула судорожно. Надолго замолчала. А потом сказала холодно:

– Он бы и тебя убил. Хрисофемиду. Ореста. Да любого из вас. Или всех, если бы война его того стоила.

Я покачала головой. Ничего нового, доводы все одни и те же. Но говорить об этом уже не хватало сил.

– Лучше бы так и сделал.

– Я думала, ты все поймешь. Когда его не станет. Поймешь, что я защитила тебя.

– Защитила? Как Ореста?

– А он под защитой? – прошептала она. – Ты что-нибудь знаешь?

Тут я взглянула на нее. После стольких наших перепалок прекрасно зная, как присыпать солью ее рану и дать ей распробовать боль, которая долгие годы мучила меня, ожидавшую вестей об отце и безразличную собственной матери.

– Нет. Он, может, мертв уже. А и знай я что-нибудь, тебе бы уж точно не сказала.

Лицо ее окаменело.

– Это только твой выбор, Электра, – отрезала она. – Еще не поздно передумать.

И, круто развернувшись, удалилась.

– Неправда, – сказала я уже не занятому ей пустому месту.

Не было у меня выбора.

33. Клитемнестра

– Да Менелай убьет тебя, едва появишься в Спарте!

Эгисф качает головой, ушам своим не веря.

– Возьму с собой стражу для защиты. А к Елене обращусь тайком. Менелай о моем приезде и не узнает, – упорствую я.

– Если он укрывает Ореста…

– А больше Оресту негде быть. Моя сестра там царица, так что я вне опасности. И прекрасно знаю Спарту, смогу укрыться от глаз. Но Орест там, это точно.

А если так, Елена наверняка поможет мне отыскать для него укрытие понадежнее. Вместе мы тайком переправим его подальше от людей Эгисфа.

– И ты привезешь его обратно в Микены?

– Ну разумеется.

Обманут ли он, интересно, думает ли, что я вполне ему доверяю и потому привезу сына сюда? Если извлек урок из случившегося с Агамемноном, то, пожалуй, не посмеет навредить моему ребенку. Да и не глупо ли считать его на это способным? Позволять ядовитому семени, посеянному Электрой, пустить в моих мыслях корни? В ней говорила злоба, и все же с ходу отвергнуть ее слов не могу. Нет, здесь нельзя полагаться на удачу. Может, Эгисф и думает, что я выполню обещание и привезу Ореста домой, а может, знает, что я собираюсь спрятать его получше. Или понимает, что ему выпал случай перехитрить меня и со всем этим покончить, когда я же и выведу его на Ореста. Не угадаешь. Я и не помышляла, что Агамемнон способен убить нашу дочь, так как пойму, не таится ли такой же лютый зверь под личиной Эгисфа? Он на многое был готов, лишь бы убить моего мужа, так почему не сына заодно? И годы совместной жизни тут не защитят, ведь Агамемнона, занесшего нож, тогда ни жалость не остановила, ни уважение ко мне, своей супруге. Считаю ли я, что Эгисф намного лучше него? Считала, как видно, но, боюсь, снова ошиблась. Пальцы мои вжимаются в ладони.

– Раз думаешь, что он и правда там…

– Куда ему еще деваться?

Эгисф пожимает плечами.

– И ты сумеешь тайно поговорить с Еленой? В самом деле оставшись незамеченной?

Смеюсь.

– Менелаю и в голову не придет, что я в Спарте.

– Тогда, конечно, стоит все выяснить.

И вот опять я сажусь в колесницу, на сей раз закутанная в неприметный плащ, и отправляюсь в Тиринф. В сопровождении стражей, людей Эгисфа, которым, очень может быть, приказано убить Ореста при первой же встрече. Но кто-то должен охранять меня в пути и передать капитану торгового судна в порту Тиринфа увесистый мешочек с монетами, чтобы тот спрятал меня на борту и доставил в Гитион незаметно даже для собственной команды. Совсем иначе я теперь путешествую, чем много лет назад, отплыв из Спарты царской невестой. На этот раз меня тайком грузят на борт, как куль с зерном, и очень скоро голова уже гудит от грубых мужских возгласов да шлепков воды о деревянные борта. Но наконец – о облегчение! – судно причаливает, и капитан, дождавшись, пока оно опустеет, выпускает нас. Осмелившись выглянуть из-под глухого капюшона и обратить лицо к небу, ловлю благословенную свежесть соленого ветерка. Палуба под ногой поскрипывает в такт прибою, рядом почтительно замер капитан, а я оглядываю коротко горизонт, выбравшись, хвала богам, из тесноты своего укрытия.

– Вон тот остров, – говорит капитан, кивая на крохотную полоску земли, поросшую деревьями, в море, совсем неподалеку от нас, – называется Краная. Сюда троянец привез царицу, похитив ее у Менелая. А потом уж они отплыли в Трою.

Интонации его многозначительны.

Значит, вот как они тут об этом рассказывают. Раз Менелай решил простить мою сестру-прелюбодейку, то, видно, принято считать, во всяком случае публично, что ее забрали силой. Как же она, интересно, себя чувствовала, имела ли выбор, и какой? Хоть мы сестры, а я и представить не могу. Смерть и разорение придут вслед за ними из-за моря, их побег будет стоить многих лет беспощадной войны. Неужели она об этом не догадывалась? Как широко распространится горе, сколь многих опутает, протянув свои извивистые щупальца? Кровью моей собственной дочери оплатят попутный ветер, дабы армию к ним примчал.