Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 36)

Но этот человек, вождь всех ахейцев, и раньше был гневлив, задолго до войны. Вот стоит он, молодой еще, в обширном зале среди других мужчин, шумно оспаривающих один-единственный трофей, и, уязвленный, закипает от бешенства. Вот заносит он блеснувший меч и с размаху перерубает шею человека, простиравшего к нему руки, моля о пощаде, а мальчик, рыдающий тут же, отворачивается, не в силах смотреть на окровавленное тело отца. Свистящим шепотом мечутся в моих ушах отголоски его гнева.

Ветерок лохматит волосы, ну и пусть, его ласковое дуновение будто заживляет мое побитое лицо. Вспоминаю, как умерла Поликсена, молча отказавшись плакать и молить о пощаде. Теперь ее свободная тень бродит по подземному царству, а значит, сестре моей повезло больше, чем нам, всем остальным.

Наше долгое путешествие ко дворцу завершается. Когда буря выдохлась и Агамемнон понял, что все еще жив, да и я, его троянский трофей, цела тоже, то решил: это знак – не без причины боги его пощадили. И был прав, я-то знаю, только об этой самой причине вовек бы не догадался. Извилистой тропой он ведет меня ко дворцу, не терпится ему явиться туда победителем. Знаю, жену он не видел десять лет. Знаю, не осталось в нем и крупицы жалости – последнюю задавил, наверное, дабы, вконец ожесточившись, перерезать горло собственной дочери. И все же удивляюсь: как может он возвращаться в родной очаг вот так, без всякого почтения к Клитемнестре, шествовать в их общий дом вместе со мной, наложницей, идущей по пятам? Слепо веруя в высокомерии своем, что расчеты его оправдаются в точности.

Я же не возлагаю надежд на будущее, знаю ведь, как все обернется.

24. Клитемнестра

Золотой диск солнца поднимается выше, подсвечивая перья облаков бледнеющим румянцем. В теплом воздухе витает надежда.

Где-то там, в окружении холодных теней, ждет предстоящего моя недосягаемая дочь.

Он величаво шагает ко входу во дворец, по бокам стража, позади – войско. Кто-то, спотыкаясь, идет следом за ним – может, раненый спутник, думаю я, но тут внезапно налетает ветер, и за спиной ее взметается темное знамя длинных волос. Зубы сжимаются сами собой.

Я не представляла, какие испытаю чувства, увидев опять его квадратные плечи, властный выступ скрытой бородой нижней челюсти, летящую по ветру мантию, нелепую слегка на предводителе отряда столь утомленных, истощенных, потрепанных мужчин. Опасалась, что сокрушительная скорбь вновь захлестнет, затянет, отбросит меня в то, другое утро. Что не совладаю с яростью и отвращением. Но нет. Он будто незнакомец. Уже не тот молодой человек, когда-то в Спарте просивший моей руки, затаив дыхание, и не тот забравший меня в Микены новоявленный царь и муж, которому так весело кружила голову победа. И даже не та смутная фигура с зажатым в кулаке ножом, выступившая из тьмы на рассвете, – фигура человека, понятного мне как будто бы, но лишь до той минуты, пока он одним ударом не уничтожил самое дорогое.

За десять лет в Микенах он не постарел, не поседел, не помрачнел бы так сильно, хотя, спору нет, воины за его спиной одичали и износились еще поболее вождя. Но даже если он руководил сражениями, не покидая удобств царского шатра, пусть и относительных, и редко украшал поле боя своим присутствием, война все-таки взяла свое, изрезав лицо его морщинами, окрасив сединой щетину на подбородке. Нет, впечатления прошлого не накатили при виде него: тяжести ее обмякшего тела не чувствую, воспоминание об опустевших ее глазах, о запрокинутой к безжалостному небу голове не тянет на дно.

Напротив, ощущаю нарастающее побуждение к действию, прилив сил, горячащий кровь. Я боялась растеряться, не справившись с волнением, но вместо этого, изготовившись, выпрямляю спину, изгибаю рот в улыбке, надеясь, что она сойдет за радушную.

Не медля, не оглянувшись даже по сторонам, он стремительно входит в квадрат высоких ворот из массивного камня, увенчанных двумя резными львицами. И вот мы уже друг против друга и наконец-то встречаемся взглядами.

– Добро пожаловать домой! – говорю я. Задумавшись на миг, уж не решит ли он меня обнять, еле сдерживаю дрожь, представляя, как снова окажусь в его руках, прижатой к его телу, и, сделав шаг назад, указываю на довольно скудное собрание придворных старейшин и рабов, выстроившихся в ряд, дабы его приветствовать. – Хвала богам за вашу славную победу и благополучное возвращение.

Тут по крайней я не кривлю душой.

Он слегка склоняет голову, признавая благосклонность богов, но не выражая явно благодарности. Раздосадован, чувствую, уязвлен, что хвалят не его, хоть вслух, конечно, этого не скажет. Я и после десяти лет разлуки знаю, чем разжечь его гнев, сколь болезненно и ранимо его самолюбие.

– Мы устали неимоверно, – говорит он, и меня снова передергивает, на сей раз от его голоса.

– Разумеется, – отвечаю я поспешно. – Служанки для всех приготовили ванны, пищу и вино. Прошу, позволь и воинов твоих принять во дворце.

Оглядев собравшихся его встречать, Агамемнон хмурится.

– А где мои дочери?

Невысказанное проносится меж нами, вибрирует в воздухе, и он это, конечно, чувствует, но только гуще хмурит бровь и встряхивает головой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

– И сын мой, которого я еще ни разу не видел. Отчего он меня не приветствует?

Не даю улыбке сойти с лица. Да как он только смеет упоминать своих детей?

– Еще так рано, – говорю я как бы беспечно. – Наверняка ты хочешь омыться, поесть и отдохнуть сначала? Мы все для тебя приготовили.

Он недоволен и все же делает шаг вперед. Пересилив себя, беру его за руку.

– Ты царь, – шепчу. – Так войди же, как не дано войти простому воину. – И отступаю. – Мы постелили тебе под ноги наши лучшие ковры.

Тут эта женщина, что стоит за спиной Агамемнона, в каком-нибудь шаге, полускрытая его могучим торсом, тихонько ахает. До сих пор я упорно на нее не смотрела. Ясно ведь, кто она, и у меня в голове не укладывается, как может он вести ее во дворец при всех, стоять лицом к лицу с женой, когда женщина эта жмется сзади. Теперь, однако, можно на нее взглянуть. Темные волосы спутаны. На виске цветет синяк. Откуда он взялся, не хочется и думать. Большие темные глаза опущены долу, вернее были опущены, но тут, не сдержавшись, наверное, она взглядывает вверх. И что-то в глубине этих глаз трогает меня, бередит незаживающую рану моей души. Смаргиваю навернувшуюся вдруг слезу.

Заметив, что я смотрю на нее, Агамемнон улыбается мельком.

– Троянская царевна, – говорит. Со смаком растягивая слова. – Кассандра, жрица Аполлона, великого покровителя города.

И невесело смеется, но женщина не вздрагивает даже. Остекленевшими глазами смотрит на вышитые полотна под ногами, явно ничего не понимая. Проследив ее взгляд, мой муж видит их тоже, и досада вкупе с растерянностью проступает на его лице, стирая самодовольство.

– Это зачем? – рявкает он.

С трудом оторвав взгляд от женщины, я говорю:

– Ковры расстелили, дабы уважить тебя, а что такое?

Слова мои льются нежнейшими сливками.

Агамемнон возмущенно фыркает и до того смешон, что от мысли о телесной близости, существовавшей ведь когда-то между нами, свертывается нутро.

– Ковры, Клитемнестра? – переспрашивает он недоверчиво. – Да я и в мыслях не посмею топтать ногой такую роскошь, они богам предназначены, и не смертному их осквернять, кем бы он ни был.

Едва успеваю сдержать чуть не выскочивший от неожиданности смешок. Что это он вдруг – осознал свое место? Поскромнел? Набрался все-таки ума на войне?

Откинув волосы назад, говорю ему льстиво все с той же улыбкой:

– Как мало в тебе себялюбия, как много почтения к богам! Не сомневайся, они видят твою скромность. Но ты ведь не обычный человек, Агамемнон, не чета прочим. – Я ненадолго замолкаю. – Ты руководил войсками в величайшей за всю нашу историю войне и вернулся с победой. Тлеют развалины Трои, неприступной крепости, разгромленной тобой и твоими воинами, богатства ее теперь ваши. Кому до тебя такое удавалось? Ни одному простому смертному, уж это точно. – Принудив себя, опять подхожу ближе, обращаю к нему ясный, уверенный взгляд. – Ты привез с собой дочь самого царя Приама. Подумай, как поступил бы он, одержав победу. Без колебаний ступил бы на бесценный пурпур. Приняв это как положенное победителю по праву. Так сделай то же, Агамемнон. Не лишай себя почести.

На протяжении одного глубочайшего вдоха он тоже смотрит на меня. Стук сердца отдается в висках. Наконец Агамемнон пожимает плечами.

– Что ж, приму свое по праву, – говорит он. – Только сапоги надо снять, поганой троянской землей перепачканные.

С победоносным шипением выдыхаю. Перехватив взгляд рабыни, кивком указываю на его ноги, и та кидается развязывать кожаные ремешки сапог, разувать царя. С ликованием наблюдаю, как ступает он по плотной парче. Топчет замысловатое шитье, повествующее об утехах бессмертных. Давит ступней мельчайшие детали узора, и из-под ног его винной рекой течет густой, драгоценный багрянец. Старейшины отводят взоры, опускают глаза лишь бы не видеть этого. А я упиваюсь – душистым утренним воздухом, игрой солнечного света на пряжках, скрепляющих накидку у плеча Агамемнона, и каждым его неспешным шагом, оскорбляющим богов. Безмолвно возношу молитву Зевсу, носителю справедливости.