Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 38)

– Разумеется, нет. Ты закончил? Позволь подам тебе ризу.

Он полулежит в воде. Самое время. Наклоняюсь к оставленному в сторонке, и плотная ткань скользит под пальцами, как гладкие кольца змеи. А под ней, скрытое от глаз Агамемнона, прощупывается нечто другое, надежное, крепкое.

Встряхиваю ризу, держу перед ним навесу, а он тем временем встает из полумрака, из клубящегося пара. Наклоняет косматую голову, и я натягиваю на него плотную парчу. Он вертится, не может отыскать отверстий – попался вдруг и с толку сбит, обескуражен внезапной слепотой в непроницаемых тенетах, мною наброшенных, одурманен вином, мною подкрепленным.

Запутавшись и растерявшись, он сосредоточенно, но тщетно пробует выбраться из ризы, только руки его напрасно шарят в поисках рукавов – я зашивала их кропотливо. Он тянет там, дергает тут, силясь высвободить голову из обременительных одежд, еще сильней отяжелевших от воды, ведь подол утонул в ванной и утягивает вниз. Пора мне доставать другую вещь, спрятанную внизу, у ног.

Крепка деревянная рукоять. И гладко ложится в ладони, когда я, обхватив ее обеими руками, замахиваюсь что есть силы, прицелившись прямо в макушку шатающейся фигуры собственного мужа.

До чего он мрачно смехотворен, до чего неуклюж – спеленутый одеждами, на разъезжающихся ногах – в тот миг, когда сражает его, блеснув, острое лезвие железного топора. Он ревет от боли под удушающей тяжестью материи, но как-то глухо, и я замахиваюсь снова. Топор опускается с тупым и тяжким стуком. Хватило ли силы кость размозжить, не пойму и, скрежетнув зубами, превозмогая боль в плече, вновь заношу свое оружие и вновь обрушиваю, а потом еще и еще. Он валится под градом ударов, оседает в воду, но я молочу и молочу, всю ярость прилагая, полыхающую в груди. Он еще издает невнятные звуки, задыхается где-то под зашитым капюшоном, тогда я целю в это самое место, и вот наконец топор с тошнотворным треском проламывает череп, и кровавая жидкость брызжет из ванной прямо мне в лицо.

Тело его, обмякнув, замирает в притихшей после бурного волнения темной воде. Испачканные лепестки плавают вокруг. По лбу моему стекают капли его крови, и я оживаю, будто высушенное убийственным зноем поле под дождем. Уронив руки, слышу, как ударяется об пол топор.

Он недвижим. И я не в силах постичь, как и тогда, прижав труп Ифигении к груди, что живой еще мгновение назад теперь мертв. Я ожидала наплыва чувств. Ведь при мысли об этой минуте непрошеные слезы всякий раз застилали глаза. Я думала, меня охватит ликование, захлестнет свирепая радость. Окатит нас с Ифигенией вместе, и я почувствую ее благодарность даже через бездну, нас разделяющую, пойму, что она наконец удовлетворена.

Но тишина вокруг по-прежнему тяжкая, не колышет ее холодное дыхание Аида. Обратившийся в изрубленную тушу Агамемнон медленно погружается в побагровевшую воду. Не врывается стража, не волокут меня вон, закованную в цепи. Я здесь хозяйка и могу беспрепятственно выйти отсюда в любую минуту.

Наверное, то же самое чувствовал Агамемнон, удаляясь прочь от Ифигении в лучах той страшной зари. Я убила его, и возмездия не будет.

Отбрасываю вползшую змеей мысль об Электре. Что она тут может поделать? Я оказала ей благодеяние, пусть дочь пока и не понимает этого.

Воины Агамемнона уж потому благодарны, что возвращаются домой, к женам и детям, много лет прибавившим в их долгое отсутствие, к старикам-родителям, своим хозяйствам и мирному, благополучному бытию. Вся их воинственность наверняка иссякла. Мы, микеняне, забудем о войне, оставим ее горести прошлому. И жуткие деяния Атреева семейства прогоним туда же, добавляю я про себя. Убивавшие родных, дабы власть удержать, все мертвы, и без них, под моим началом, город станет лучше. Агамемнона забудут с радостью, и Трою вместе с ним.

Все, кроме одного человека, вдруг понимаю я, поднимаясь на ноги. Отхожу от изувеченных останков Агамемнона, от разбитых упавшим топором плит. Есть в Микенах женщина, которой Трою не забыть.

27. Кассандра

Сквозь щель окна под потолком каморки, где меня заперли, проходит лишь узкий солнечный луч. Недра дворца взрезает пронзительный звук – девичий крик. Не знаю, правда ли он раздается или то лишь отголосок в моем сознании – дар лучезарного Аполлона. Самой мне вопля не исторгнуть. Вспоминаю Трою, сестер своих, рассеянных по несметным греческим судам и плывущих теперь – если пережили, конечно, бурю – во все стороны света, и не верится. Не осознать, что Троя утрачена, они утрачены и некуда нам возвращаться.

А завоеватели наслаждаются ли победой? Скоро постигла их небесная кара, и самая очевидная. Афина ясно все дала понять, когда в разгар бури и в самой сердцевине ее мы увидели на фоне озаренного молниями небесного полотна одного-единственного воина, повисшего на иззубренной скале посреди бурлящих вод. Того самого, что в храме Афины взял меня силой. Промокший до нитки от стылых брызг, он обращал к богам дерзкие вопли. За его злодеяние истреблялись греки, свершалось возмездие, отложенное ею напоследок.

Помню, буря стихла на мгновение: небо озарилось зловещим сиянием, внезапно улегся ветер, установилась жуткая тишина. И я увидела, как побелевшие пальцы его соскальзывают с ослизлой скалы, а рот разевается в страшном крике. Снова грянула молния, высекла двузубцем в вышине голубое пламя, высветив отчаянные попытки преступника спастись: он появлялся над водой, хватая воздух ртом, и снова погружался. Опять пронзали тьму зигзаги света, и видно было, что всплывает он уже из последних сил, а его вновь швыряло вниз, еще и еще, пока не перестал всплывать. И теперь в Микенах, во дворце врага, я представляю, как распухший труп его, понемногу объедаемый рыбами, погружается во тьму, и в конце концов одни только кости ложатся на мрачный песок.

Он умер на моих глазах, но гибель Агамемнона я тоже вижу – вспышками: резко-белые, пульсируют они в голове в такт тошнотворным толчкам. Поработитель мой мертв, забит, раздавлен, вдребезги и череп, и честь. Она вооружилась топором, лицо ее победоносно светится – явила наконец зверскую месть. И я теперь добыча мертвеца, имущество трупа. В дрожь бросает от облегчения: больше он ко мне не притронется.

Клитемнестра, жена его, сестра Елены, затем придет ко мне. Она не ослепляет, как Елена, но в повадке их есть сходство. Обе отчуждены от окружающих, будто ходят по какой-то отдельной земле, не то что все мы. Елена всегда казалась отстраненной, даже с Парисом. И сама, наверное, чувствовала это расстояние. Может, потому и пришла ко мне тогда – как один изгой среди горожан к другому.

И здесь, в Микенах, я встретила ее сестру-близнеца, но только эта гораздо опаснее. Сразив Агамемнона, она придет ко мне, к той, кому нет места здесь, во дворце, ей подвластном. Нигде нет места. Должно быть, это дочь ее кричит, оставленная Агамемноном в живых. Каково же иметь такого отца? Думаю о Приаме, павшем от Неоптолемова меча. Отец не внял мне, хоть я умоляла, но человеком он был добрым, жалел меня и тяготился раскаянием, умалчивая о младенце, собственном сыне, которого не поднялась рука убить. Всем отличный от Агамемнона царь.

Мне оплакать бы его и нас всех, да не могу, онемела, будто обернутая уже в саван тумана, заволакивающего царство Аида, испаряющегося от вод великих мрачных рек, что текут под землей и смывают, обращая в ил, воспоминания умерших, дабы те блуждали по серым берегам, забыв оставленное ими на земле. Как покоен, наверное, этот сырой, холодный край! Край, недоступный беспощадному свету Аполлона. Край безмолвия и пустоты, населенный существами, чье сознание подобно тончайшему покрывалу, трепещущему на ветру. Бескрайняя полость тьмы, куда бог солнца заглянуть не посмеет.

Знаю, она придет, и все же, увидев ее за распахнутой дверью, ко встрече не готова. Она невозмутима, спину держит прямо и с ног до головы забрызгана мужниной кровью. Я видела все, вплоть до этой минуты, и такую горестную терпела муку, что для страха не оставалось места.

До сих пор. Вся исколотая иголочками озноба, я оживаю. Дверь закрывается, и мы теперь одни. Умытая кровью, она глядит на меня в упор.

Бросаюсь к ее ногам, еще сама не понимая зачем. Ужас обуял меня, страх перед тем, что хочет она предложить. Обняв ее колени, обращаю к ней лицо.

Она отшатывается, ведь волосы мои спутаны, тело грязно и оживлена я не иначе как отчаянной вспышкой безумия. Но ей не отойти, не высвободиться.

Она говорит, осторожно пробуя разжать мои пальцы, но те лишь крепче смыкаются. Слов не перевести – я в таком исступлении, что перестала понимать греческий. Но яростно мотаю головой, ведь она наверняка намерена меня помиловать, а этого я не вынесу.

Она смотрит мне в глаза. Знаю, Клитемнестре неприятно, неловко всматриваться в меня, но теперь уж никуда не деться, глаз не отвести, а я пытаюсь показать ей, что вижу сама.

Пустоту. Небытие. Мой разрушенный дом и разрушенную жизнь. Прах, развеянный по ветру над бесчувственным океаном.

Не заставляй меня жить дальше здесь, безмолвно умоляю я. Не обрекай на бытие среди чужаков. Не делай из меня, изгоя в собственной семье, изгоя и в этих местах, где я никто, лишь поверженный враг, принужденный доживать свой век в бесплодной тоске по иному миру, утраченному навсегда.