Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 40)
29. Электра
Кричу, пока не иссякает голос, до полного опустошения, а после скрючиваюсь на полу, истощившись, онемев. И в этот миг слышу восклицания – разрастающийся перепуганный хор, сквозь который отчетливо прорезаются страшившие меня слова.
Когда меня выпускают наконец, дворец по-прежнему зловеще тих. Встречные рабы опускают глаза, старцы отворачиваются. Лишь стражники Эгисфа держатся самоуверенно. Лишь они смотрят мне в глаза, дерзко, нахально, будто забыв, что я царевна, а они тут незваные гости.
В свете огней, зажженных в мелких чашах светильников, на стенах трепещут тени. Дверь в покои Ореста открыта, и я, как во сне проплывая мимо, вижу, что они пусты. Мне бы забеспокоиться, но вытолкнуть эту мысль на передний край сознания не могу.
Стражники расставлены повсюду, их много, как никогда, но к выходу меня пропускают беспрепятственно. Неужто это она приказала не мешать? Стала ли утруждаться, вспомнила хоть раз обо мне, посаженной под замок?
Ноги сами несут прочь из крепости. Никогда еще не выходила я сюда так поздно одна, но никто не выступает из безмолвного мрака, не хватает меня, не тащит назад. Слышу лишь собственные шаги да дальний крик совы. Далеко ли уйду, прежде чем меня нагонят? Рядом шепчется ветерок, тусклый свет луны едва освещает дорогу. Если бы не факелы впереди, чернота уже поглотила бы меня, но я не спускаю глаз с теплого янтарного свечения и не даю страху, подступающему с окраин сознания, взять верх.
Кто-то оставил эти факелы гореть, высветляя путь к громадному проему входа в гробницу, вырубленную в могучей скале, прямо в горном склоне. Знаю, что вход этот виден из тронного зала, и коротко оглядываюсь на крепость. Смотрит, интересно, мать из окна в долину, следит за мной?
Пред исполинской каменной аркой с затейливой резьбой и росписью чувствую себя ничтожной. В сумрачные недра горы ведет длинный ход, стены его выложены гладким камнем, а за ним открывается обширный сводчатый зал, подавляющий своими размерами. Тут они его и оставили.
Я не приближаюсь, дальше идти не хочу. Другие все уже сделали: облачили его в пышный наряд, обложили сокровищами – на полу сверкают в свете пламени каменья, высятся амфоры, поблескивает меч. Отворачиваюсь: вдруг накатывает дурнота. Если ближе подойду, увижу его лицо и золотую монету на устах, наверное, но нет, мне слишком страшно. Неизвестно ведь, какие раны она ему нанесла. В последний раз лицо отца я видела в детстве, когда он уезжал в Авлиду, отправлялся на войну, которая сделает его величайшим из греков. Хотела бы я набраться смелости и вновь взглянуть ему в лицо, но ползучий страх в животе не дает.
Невмоготу мне подойти, положить подле него прядь своих волос, пролить над телом его слезы. Все эти годы, почти с тех пор как помню себя, воображала я его возвращение. Победоносно светящийся лик. Раскрытые навстречу мне объятия.
Круто разворачиваюсь. Нечего мне тут делать, и утешения не найти, хоть, может, легковерные глупцы, помещая его тут, на это и рассчитывали. Женщины, обрядившие тело и устроившие его здесь, дабы оплакать, должны ведь были понимать, что почетное погребение, дозволенное Клитемнестрой, будто бы скорбящей и впрямь, всего лишь пародия. Если бы только знал он заранее, какова она, а зная, удавил бы немедленно, едва увидев вновь! И после я сказала бы ему: выбрось ее тело за городом. Она что же, расположив его здесь, хотела выторговать, спохватившись, хоть чуточку благопристойности?
Но я не дам ей изобразить это гнусное и подлое убийство в возвышенных, героических тонах. Не дам ей никого одурачить показным великодушием, будто, устроив царю достойное погребение, можно искупить содеянное. Знаю одно: ничего я не найду под сводом этой огромной гробницы, кроме бесчувственного тела – прошагав по полям сражений под Троей, его обладатель завоевал целый город, а теперь лежит безмолвный, недвижный и от моих прикосновений не шелохнется, даже соберись я с духом и посмей приблизиться. Так зачем стоять подле и горевать? В гробнице этой, как и везде, вот уже десять лет, мне не найти ни отца, ни утешения.
Опять выхожу в ночную прохладу и вижу свой дом. Луна, выкравшись из-за облаков, обливает акрополь серебристым сиянием. Пустота со всех сторон, безликая тьма, простирающаяся в бесконечность. Родись я сыном своего отца, пошла бы по его стопам. Отомстила бы за Агамемнона, как он за своего отца когда-то. Воздала бы ему должное. Не взять ли горящие факелы, не разметать ли по дворцу? Пусть жадное пламя с ревом пожирает ковры и бревна, замыкая убийц в яростном пекле.
Сумей я набраться смелости и совершить такое, повернулась бы после спиной к горящему городу и ушла в черноту. Смогла бы я выжить в холмах, перебиваясь кое-как? Питаясь ягодами, сжигая ветки для обогрева? Представляю себе, как иду и иду без остановки, пока не измозолятся ступни, не облезет кожа, пока тело не износится вовсе, обратившись в серый призрак, каковым я себя и чувствую. Но как ни жажду отсюда уйти, а страшусь зубов и когтей, подстерегающих там, на горных склонах, хищных зверей да отчаянных людей, только и ждущих, наверное, когда попадется на пути легкая добыча вроде меня. С содроганием вообразив, какую погибель встречу там, в пустошах, совсем одна, понимаю, что на такое не решусь.
Если бы можно было сойти в подземное царство быстро и безболезненно, я так бы и сделала. Отпила бы из Леты, и пусть бы ее усыпляющие струи смыли все мои воспоминания. Но я не могу.
Поглощенная размышлениями, не слышу шагов, а между тем он подошел уже почти вплотную, надвинулся из тьмы. Стражник Эгисфа, думаю, сейчас меня схватит, но страх отступает: узнаю Георгоса. А после кто-то еще, отделившись от тени, ступает в полосу света, льющегося из гробницы. Худой и маленький, он крепко обнимает себя руками.
– Орест! – шепчу я.
– Уйди со света, – говорит Георгос тихо.
А я холодею, такой меня страх берет. Ищейки Эгисфа, должно быть, рыщут неподалеку, нагонят нас того и гляди. Так зачем Георгос привел сюда моего братишку, зачем подвергает опасности?
– Орест! – зовет Георгос.
Зовет настойчиво, но лицо брата обращено ко входу в гробницу, в глазах его – тоска. Он ведь нашего отца даже ни разу не видел.
– Поди сюда, Орест, – говорю я, и он идет к нам, под защитный покров тьмы. Обнимаю его рукой за плечики. – Зачем ты здесь? – спрашиваю Георгоса. – Зачем на такое отважился?
– Оставаться во дворце твоему брату опасно. Я увел его поскорей, пока не…
Георгос не договаривает – нет нужды, – и я молча благодарю его за это, Ореста ради. А сама вспыхиваю от стыда. О брате я вспомнила лишь мельком, выскальзывая из дворца, влекомая сюда необоримой силой горя.
Эгисф прекрасно знает, сколь опасно забывать о сыне, если убиваешь отца.
– Что будем делать?
Даже в ночной прохладе лоб пощипывает от пота.
Георгос глубоко вздыхает.
– У отца есть друзья неподалеку. Если удастся нам нынче сбежать и туда добраться, уговорю их увезти его подальше от Микен. Сыну Агамемнона наверняка посочувствуют, многие в ужас придут от поступка Клитемнестры. Мы найдем ему новый дом, убережем от Эгисфа.
Георгос говорит, а я, все еще обнимая Ореста за плечи, чувствую, как тот поеживается. Утыкается в меня носом.
– Не хочу уходить, – говорит он, до того жалобно, что я боюсь не выдержать.
– Так будет лучше. И я не хочу, чтобы ты уходил, но Микены теперь – место дурное. Пока мы ждали отца, можно было потерпеть, но…
Орест, не сдержавшись, всхлипывает, и я обнимаю его покрепче. Разрываюсь на части: и отпускать его не хочу, и тороплюсь отстранить поскорее, чтобы отправить в безопасное место, как можно дальше от Эгисфа и его людей.
– Вот, – бережно придерживая брата одной рукой, другой отстегиваю серьги и отдаю Георгосу. – Вдруг придется расплачиваться. Было бы время, принесла бы из дворца что-нибудь еще.
Но он уже качает головой. Золотые колечки, изогнутые затейливым завитком, коротко сверкнув в свете факелов, исчезают в сумке под плащом Георгоса.
– Нет времени. Орест, идем.
Братишка, сопя, берет себя в руки, и от этого мне почему-то еще больней – уж лучше бы опять разрыдался. Орест рос без отца, без наставника. Не с труса же Эгисфа, вечно скрывавшегося у моей матери за спиной, брать пример. Может, я проявляла излишнюю нежность, из-за меня он ведет себя как девчонка и до сих пор не повзрослел, но причинять ему лишние страдания было невмоготу. И хотелось бы мне теперь видеть в нем больше твердости, больше сходства с воинственным Агамемноном, да поздно. Я отправляю его неведомо куда и могу лишь надеяться, что там он найдет друзей, которые справятся лучше меня, воспитают его согласно предназначению. Он старается, как может, держаться с достоинством, проглатывая горечь, и это обнадеживает.
– Вот еще что возьми, – достаю из-за пояса бронзовый нож и отдаю ему. – Он принадлежал отцу.
Последнее, что мне осталось от Агамемнона. Целую Ореста в лоб, как отец целовал меня.