Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 22)

– Агамемнон, говоришь, для них царь? – переспросила я. – Для всех ли? Здесь ведь остались старики, которые помнят еще Фиеста, помнят тебя. Верность одному они сменили когда-то на верность другому и могут сменить опять. Не сомневаюсь, в Микенах есть еще те, кто любил твоего отца. Кто из-за участи твоей жалел тебя и с радостью примет обратно. Нам остается только найти их.

– А как же остальные?

– Агамемнона не очень-то любят. А теперь, когда он всех мужчин с собой забрал, и того меньше. Мужей, отцов, сыновей как не бывало, а кто знает, сколько продлится эта война? И многие ли вернутся? Среди троянцев тоже есть могучие воины, как и у нас, есть боги, им благоволящие. – Поколебавшись, я добавила: – И все это, скажут, из-за женщины. Изменницы, сбежавшей с заморским царевичем. Стоит ли она тысячи наших кораблей и жизней десятков тысяч наших воинов?

Он хотел верить мне. Мои слова звучали убедительно, даже для меня самой. Я будто слышала голос Елены, мягкий, но уверенный, и головокружительное возбуждение захватывало меня, чего давно уже не случалось, с тех самых пор, как к нам явился потрясенный, серый от горя Менелай с ошеломляющими новостями о Елене. Да ради одних только выражений лиц всех и каждого стоило рискнуть!

И правда стоило, но лишь дождавшись своего часа. Эгисф проник в Микены неузнанным, и важней всего пока было скрывать его и дальше. Нам следовало опереться на некую силу. Он явился в город безрассудно, воспламененный жаждой мести, намереваясь разделить ее со мной, но я хотела действовать осторожней. У меня уже были охранники, однако мы призвали новых – мужчин молодых и крепких, издалека, не забранных на войну.

Я открылась рабыне – той самой, что рассказала мне еще в самом начале замужества о проклятии, – и лицо ее просветлело.

– Так Эгисф жив? – спросила она, а когда я ответила, что да, жив-здоров и находится здесь, глаза ее радостно засияли.

Мальчика, некогда выставленного из дворца, по-прежнему любили, сострадали его горю и гневались на изгнавших его. Мы с Эгисфом были в Микенах не одиноки. Осмотрительная рабыня покрывала нас, помогала отправлять послания, и когда мы тайно набрали людей, пришло время действовать.

Введя Эгисфа в просторный зал, где он когда-то видел гибель отца, я подняла, и не без удовольствия, переполох среди придворных старейшин, на которых Агамемнон оставил царство. Ощутила остро, как лезвие клинка, не волнение, которого ждала, а приятное возбуждение. За нашими спинами высилась стража.

– Многие из вас видели смерть Фиеста и были его подданными, пока Агамемнон, вот здесь, не перерезал ему горло. – Я помолчала – пусть обдумают: человека, им не чужого, зарезали прямо при них и на глазах у его собственного сына. – Вы видели, как росла моя дочь, махали ей рукой, провожая в новую жизнь, к мужу, и знаете, чем все обернулось – бесчеловечной уловкой, которую придумал Агамемнон, лишь бы только увезти наших мужчин, ваших сыновей и племянников на эту войну. Скажу вам, что убил он Ифигению, не дрогнув и нимало не колеблясь. Милую и всеми вами любимую Ифигению. Он бросил город на произвол судьбы, убил прелестнейшую из микенских царевен и уплыл.

Сказанное повисло в воздухе, а я тем временем пристально смотрела на всех по очереди. Кто-то, скрестив руки на впалой груди, тоже смотрел на меня, другие – в пол, третьи, сощурившись, вглядывались в даль, будто бы скрытую густым туманом. Позади грозно нависала наша стража – молчаливый плотный строй. Стоявший рядом Эгисф застыл, моя же речь изливалась гладко, как жидкий мед. Вот так-то, и Еленой становиться не нужно.

– Я помню, – промолвил один. И поднял на Эгисфа слезящиеся глаза. – Помню тебя.

Зашаркали сандалии по каменному полу, послышался кашель, шорох одежд – кто-то невнятно поддержал говорившего. Прочие не двигались, хранили молчание. Я их заметила. Но значения не придала. Недовольные побоятся противостоять нам теперь, а потом им будет и того сложнее.

Что ж, эту битву мы, кажется, выиграли без труда, но предстояла другая.

Когда я привела Эгисфа к дочерям, Хрисофемида оглядела его растерянно и недоверчиво, Электра же, хоть была еще совсем мала, сразу враждебно ощетинилась. Стояла с непреклонным видом, пока я их знакомила, а стоило мне коснуться его предплечья, крепче сжала кулачок, ухватившийся за сестрин подол.

Хрисофемида открыла было рот, но заговорить не решилась. Сама того не ожидая, я опустилась перед ними на колени и взяла ее за руку. Отогнала мелькнувший образ: холодная, мертвенно-бледная рука Ифигении в последний раз лежит в моей.

– Это имя тебе знакомо, – сказала я, и Хрисофемида, хоть и смущенная по-прежнему, глянув на меня, кивнула.

Электра же сузила глаза. Насупилась, прямо как Агамемнон когда-то, в день первой нашей встречи, в зале, полном женихов. Сглотнув ком в горле, я продолжила:

– Он двоюродный брат вашего отца, но ваш отец жестоко обошелся с Эгисфом, совсем еще юным тогда – ненамного старше тебя, Хрисофемида. Обошелся жестоко, как и с вашей сестрой. Он и его бы убил, да я упросила пощадить.

Электра пробормотала себе под нос какую-то невнятицу.

– Что-что? – переспросила я, но она не стала повторять – уставившись в пол, помотала головой. Я вздохнула. – Агамемнон жестокий человек. А Эгисф – добрый.

Как тут еще объяснишь? Вряд ли я найду другие слова, им понятные. Да и потом, разве этого недостаточно?

– Не поиграть ли вам во дворе?

Я поднялась, разгладила измявшийся подол.

Хрисофемида досадливо цокнула языком.

– Электра говорит, солнце слишком яркое и у нее голова разболится.

Я едва сдержала новый вздох. Вечно они сидели взаперти, росли совсем иначе, чем мы с Еленой в Спарте. Мы с сестрой, помнится, часами гуляли у реки, беспечно делились друг с другом своими тайнами, ничуть не опасаясь, что нас подслушают, что нам запретят. Моим дочерям здесь выпало совсем иное детство, но они, похоже, совсем не тосковали по свободе, которой были лишены, это-то и расстраивало меня больше всего. Из дворца не выходили, с удовольствием учились ткать да петь. Будто бы и не любопытствуя, что там снаружи.

Хрисофемида поймет, решила я, а Электра еще совсем мала и легко забудет прошлое. Агамемнона они больше не увидят, об этом я позабочусь. Их ждет новая жизнь, лучше прежней. И очень скоро они к ней привыкнут.

Той ночью я выскользнула из постели и опять направилась во внутренний дворик, где так часто бодрствовала во мраке, пока остальные спали. Лишь однажды меня здесь потревожили – Эгисф, когда явился впервые. Теперь во дворце узнали о его присутствии, и он, должно быть, осмелел, ведь пришел сюда снова – я стояла, вглядываясь во тьму, и вдруг почувствовала, оторопев, как он обнял меня за плечи. Вздрогнула, резко обернулась.

– Зачем ты здесь?

– Зачем ты сюда приходишь по ночам?

Я отстранилась.

– Не спится.

– А может, стережешь?

Я крепко обхватила себя за предплечья.

– Стерегу. Мне нужно сразу узнать, когда война закончится, сразу увидеть сигнальные огни.

– Пусть рабы постерегут. И разбудят тебя, если это случится.

Я покачала головой.

– Никому другому это не доверю.

Он промолчал. Ушел бы уже! Эти часы принадлежали мне, и даже с ним их делить не хотелось.

– Может, вернешься в постель? – спросила я, когда молчание слишком уж затянулось. И почувствовала его обиду, хоть лицо во тьме видела смутно.

– Об Ифигении думаешь?

Я резко вдохнула.

– Всегда думаю о ней.

– И я об отце, – сказал Эгисф, тоже не видевший, к счастью, моего лица. Я опасалась, что презрение на нем отразилось очень уж отчетливо.

Да соизмерима ли утрата родителя с утратой дочери? Не нужен он мне здесь: будет еще сравнивать свое горе с моим!

– Снова и снова вижу эту картину, – продолжил Эгисф.

Как муж мой резко притянул дочь к груди и волосы ее стегнули воздух, как он крепко зажал ей рот рукой, и в глазах Ифигении вспыхнул панический страх. Я видела мысленно его нож, опускавшийся снова и снова, и не было этому конца.

– Но вспоминая убийство отца, я заставляю себя представить нечто иное. Как сам встаю, с топором в руке. Уже не плачу, лежа на полу, а заношу топор и целю Агамемнону в голову.

Мое раздражение поубавилось.

– Продолжай.

– Представляю, как он, встав на колени, молит о пощаде. – Эгисф дышал неровно, говорил все быстрей. – Но щадить его я и не думаю, только смеюсь в ответ. И кончаю с ним тотчас.

Зажмурившись, я ощутила в руках крепко сжатую деревянную рукоять, тяжесть лезвия и замах – сокрушительный, мощный. И не отстранилась, когда Эгисф опять подошел, стиснул пальцами мои предплечья.

– О том, что он сотворил, не думай. Думай лучше, как мы его за это накажем.

Я потянулась к нему, приблизила его лицо.

– Это должна сделать я. В Авлиде еще поклялась после… после всего. Только потому и не бросилась к ней в костер.

Он не спорил. Жарко дышал мне в лицо.

– Возвращайся в постель, – сказала я, уронив руки. – Я тут еще постерегу.

Он чуть помедлил.

– Только не долго.

– Разумеется. Ступай. Я скоро приду.

Но я не пришла. Ночь принадлежала мне, она одна меня утешала. Сближала с Ифигенией, плававшей теперь во мраке подземелий. Но вторжение Эгисфу я простила. Он ведь нарисовал мне столь приятную картину, дал вкусить собственной ненависти. Не так одинока я уже в скорби, не так одинока во гневе.