Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 21)
– А что это значит?
Он пожал плечами.
– Я думал, ты знаешь.
Я не знала. Но сказал он это слово таким тоном – как видно, подражая отцу, – что мне понравилось. Едко сказал. Оно было похоже на плевок, и досаду содержало, и подспудный гнев. Тетку я никогда не видела, но даже имя ее вызывало отвращение. Потребуй Артемида Елену вместо моей сестры, отец остался бы дома. Так и буду теперь ее называть, хотя бы про себя.
И вот однажды Клитемнестра снова вышла к нам. Не тень ее, словно тоже умершей в Авлиде, проплыла по проходу, свесив голову. Явилась мать, в которой я узнала ту, прежнюю: волосы переливаются на солнце, ожерелье на шее сверкает, мерцает шитое золотом платье. Я даже подскочила, увидев ее, мигом вырвалась из западни своих снов наяву. Открыла было рот, но не заговорила – слов не нашла. Бросила взгляд на Хрисофемиду, озадаченную не меньше моего. Незнакомое чувство взбурлило во мне при виде матери: проблеск надежды и узнавания, вихрь нежданной радости. Но не успев еще обрести дар речи, я заметила, что она не одна. Какой-то убогий, тщедушный мужчина следовал за матерью, будто имел такое право. Мефепон рядом со мной сделал стойку, шерсть на его загривке вздыбилась.
Мать представила гостя. Эгисф. Разглядывая его, я ощутила шевельнувшееся внутри беспокойство. Но ничего не сказала.
Позже я отыскала Хрисофемиду во дворе. Опустившись на колени, она держала Ореста за руки, а тот, обхватив ее пальцы пухлыми кулачками, стоял кое-как на вихляющих ногах, с яростно сосредоточенным личиком.
– Что за гость был с матерью, ты его знаешь? – спросила я.
Она кивнула. Хрисофемида щурилась от слепящего солнца, и выражение ее лица я не могла понять.
– Надолго он останется?
– Неизвестно.
Я протянула Оресту руку, и тот, отпустив Хрисофемиду, схватился за меня. Ощутив тепло его мягких ладошек, взглянув на округлые щечки и беззубую улыбку, я рассмеялась, хоть и была встревожена:
– Видел бы отец! Сын ходить учится. – Орест взвизгнул – я слишком крепко сжала его кулачок. – Прости! – проговорила я успокаивающе. – Этот Эгисф привез вести о войне? Отец возвращается домой?
Хрисофемида покачала головой.
– Вряд ли. Но, может, он здесь, чтобы помочь, пока нет отца. – Она подозрительно глянула на Мефепона. – Не лучше ли держать этого пса подальше от Ореста?
– Это же отцовский пес. Ореста он ни за что не обидит.
Я крепко закусила губу. Что-то мне в этом Эгисфе не нравилось. То ли стоял он уж слишком близко к матери. То ли волнение от него исходило очень уж явное – прямо воздух вокруг звенел. Он ничем не походил на моего отца. Агамемнон – тот мужчина важный, крупный. Плечи шириной в дверной проем. Громовой голос. Это я помнила, за это держалась. Он ушел на войну до рождения Ореста, а сейчас мой брат делал первые шаги, и лицо отца уже затуманивалось.
Я колебалась: стоит ли говорить о Георгосе? Может, он знает что-нибудь или сумеет выяснить у отца. Но рассказывать о нем сестре не очень-то хотелось. Вряд ли она одобрит нашу дружбу, а кроме того, я на нее сердилась: ни о чем не допытывается и благосклонна, как видно, к этому незваному гостю, потому что доверяет матери.
Орест споткнулся, скривился, покраснел – вот-вот разразится бурей слез. Я поскорей освободилась, отцепив пальцы брата от своих, и подтолкнула его к Хрисофемиде.
– За мной, Мефепон.
Сестра обрадовалась, похоже, что мы уходим.
Я не ошиблась: Георгос и правда смог рассказать кое-что об Эгисфе.
– Он жил тут раньше, мальчишкой еще. Мой отец его помнит.
– Здесь? У нас во дворце?
Георгос кивнул.
– Пока твой отец не вернулся, Эгисф жил тут со своим отцом. – Мы оба помолчали, разбираясь в путанице замешанных в этой истории отцов. – А потом твой отец явился, чтобы занять трон. – Георгос понизил голос, посмотрел на меня пристально. – И убил его отца.
– Почему?
– Отец Эгисфа сам виноват. Он присвоил трон. Хотя царем должен был стать Агамемнон, поэтому твой отец пришел и убил его.
Холодный страх всполз по позвоночнику.
– Так не пришел ли тогда Эгисф убить нас? – Я оглядывалась, впадая в панику. – И знает ли мать?
Георгос встревожился.
– Об этом я не подумал.
Обернувшись, я окинула взглядом величаво распростершийся позади дворец. Хрисофемида с Орестом остались во дворе – вдруг он уже до них добрался? Зря мы с Мефепоном ушли – пес всех бы защитил. Коленки затряслись – смогу ли побежать, возникни такая нужда? Ах если бы только отец был здесь! Чуть не плача, я сделала глубокий, судорожный вдох, и тут услышала кое-что. Чего не слышала с тех пор, как мать уехала в Авлиду, – звук этот будто исходил из старинного прошлого. Смех Клитемнестры.
Я вжалась в стену рядом с Георгосом. Ощутила лбом его дыхание, а сама и вовсе не дышала, стараясь не издавать ни звука. Мать подошла ближе, и я услышала тихое журчание ее голоса – не натужного, каким иной раз, находя в себе силы, она говорила с нами, а бойкого и живого, словно ручеек. Собравшись с духом, я выглянула из-за угла и увидела Клитемнестру с Эгисфом, гулявших вместе по дворцовым угодьям. Он указывал на впадину долины и горы вдалеке, окидывая взмахом руки широкую дугу, вбиравшую все обозримое пространство. Оба улыбались. А я похолодела, даже под теплым солнцем. Она так давно не смеялась вместе со мной. Я позабыла уже, как звучит этот смех.
Охвативший меня ужас сменялся более устойчивым страхом. Эгисф не кидался на мать с мечом, а прогуливался с ней, будто они лучшие друзья и нет у них никаких забот. Отец же, где-то там, за морем, и знать ни о чем не знал. Все это отчего-то пугало меня еще сильней.
15. Клитемнестра
Как повела бы себя Елена? Вот о чем задумалась я, впервые проснувшись рядом с Эгисфом. Моя сестра, глубокой ночью взошедшая к Парису на корабль, а сейчас сделавшаяся троянской царевной? Иной раз мне представлялось, как ее тащили насильно, а иногда – как она невозмутимо и с достоинством вступила на скрипучую палубу и, высоко держа голову, обозрела новые горизонты. В память о любви, которую когда-то, в Спарте, мы питали друг к другу, я надеялась на последнее, но когда вспоминала, чего стоил мне Еленин побег – жизни дочери, истекшей на песок, в то время как дочь моей сестры была жива и здорова и покинута ею вместе со всеми нами, – то мириться с этим становилось сложнее. Изменилось бы что-нибудь к лучшему, если бы она тогда сопротивлялась, но ее одолели, если бы все дело было в оплошности Менелая, оставившего ее без защиты и покровительства, глупого Менелая, не заметившего алчного блеска в глазах троянского царевича? Если бы она кричала беззвучно под горячей рукой, зажавшей ей рот, пыталась разодрать зубами эту руку в отчаянной попытке вернуться к Гермионе, обнять дочь, остаться с ней и не брать на себя вины за гибельную войну?
Как бы там ни было, в одном я не сомневалась. Пусть даже, когда ее увозили из Спарты, она боролась, лягалась и царапалась, но на чужой, далекой пристани вновь сошла с корабля бесстрастной, царственной Еленой. Я не знала, что бурлит под этой видимостью, и бурлит ли хоть что-нибудь, но чуяла нутром: другим она и шороха не даст услышать. Будет ходить по улицам Трои, словно все там вечно ей принадлежало как законной царевне, и даже если красота ее не заставит горожан падать ниц, жара их подспудно тлеющей злобы она не почувствует, а и почувствует – не встревожится.
Я не понимала уже, любовь испытываю к ней, или ненависть, или то и другое, смешавшись, прокисло, но хотела обрести присущее ей самообладание. Ее уверенность в себе, чтобы идти по жизни безмятежно, не сомневаясь в собственной правоте, как делала она.
Если бы Елена тайком провела во дворец любовника, пока муж на войне, то не лежала бы теперь в тревоге, не решаясь пошевелиться и не зная, что делать дальше. А вошла бы вместе с ним в тронный зал и всякому, посмевшему бы задавать вопросы, ответила лишь надменным изгибом брови.
Рядом шевельнулся во сне Эгисф, повернул ко мне голову. Я затаила дыхание: пусть лучше спит пока. Лицо Эгисфа скрывала тень, под глазами темнели провалы. В мыслях всплыл непрошеный образ: череп его, размозженный топором Агамемнона, – кожа висит лохмотьями, насекомые ползают по оголенным костям.
Сочившийся из окон сквозь занавеси свет теплел, из серого делался золотым. Глаза его, моргнув, открылись. Не Агамемноновы глаза. Хоть Эгисф с моим мужем и делили бремя собственного рода, но похожи не были.
Он протянул ко мне руку. Не Агамемнон, не Ифигения. Я как будто до сих пор оставалась на том голом берегу: рядом горит в костре ее тело, а корабли ушли давно в пустынную морскую даль. Даже передвигаясь по дворцу в Микенах, пробуя выслушать дочерей или внимая плачу маленького сына, я все равно стояла там – в бессильной ярости, не зная, как дальше быть. Зато знала теперь.
– Как будем действовать? – спросил он. Тихо спросил. Кротко. Совсем не по-царски.
– Агамемнон забрал с собой воинов. Всех забрал.
Эгисф глядел на меня пристально.
– Всех до единого?
– Не хотел он, чтобы слава досталась Ахиллу, или Одиссею, или еще кому-нибудь. А только ему. И забрал всех мужчин, способных сражаться, одни старики и мальчишки остались. Никто не сможет нам противостоять.
Он нахмурился.
– Вряд ли здесь все так уж слабы. Наверняка у них достанет сил помешать нам при желании. Агамемнон для них – царь. А вдруг война скоро закончится? Не захотят подданные, чтобы он по возращении обнаружил их неверность.