Дженнифер Робсон – Письма из Лондона (страница 55)

Человек, об которого она ударилась, вместо того чтобы идти дальше, куда шел, присел на корточки и принялся помогать Руби собрать упавшие листы. Он был старше большинства других журналистов – ему наверняка перевалило далеко за пятьдесят, его каштановые волосы поседели на висках.

– Вы не ушиблись?

– Ничего страшного. Спасибо за помощь, сказала она. – Руби Саттон. Из «Пикчер Уикли».

Он пожал ее протянутую руку.

– Сэм Говард. Из «Ливерпуль Геральд».

– Это газета Джона Эллиса. Я с ним встречалась. Ой, давно это было, в конце сорокового, кажется. Может быть, в ноябре. Я приехала в Ливерпуль, чтобы написать о катастрофе на Дернинг-роуд, и он был так любезен, помог мне.

– Постойте, – сказал мистер Говард, его лицо озарил свет воспоминания. – Вы же работаете у Кача. Извините – сразу не догадался. Я знал его много лет назад, он тогда только начинал, и я несколько раз пересекался с ним. Как он поживает?

– Он в порядке, – ответила она. – Вы давно уже в «Геральд»?

– Двадцать лет. Моя жена англичанка, вот почему я искал работу по эту сторону пруда. Большую часть времени мы жили во Франции, но осенью тридцать девятого перебрались в Лондон. Думали, там будет безопаснее. А потом начался Блиц. И у нас появилось такое чувство, будто мы со сковородки прыгнули прямо в огонь.

– Но вы все?.. – осторожно спросила она, готовя себя к неизбежной истории утраты и горя.

– Мы все живы. Отделались разбитыми окнами. А вы? Давно вы в «ПУ»?

– С лета сорокового года. Мой отель разбомбили в декабре, с тех пор живу у друзей. Если сравнивать с кем-то другим, так мне очень повезло. Как вы думаете – вы вернетесь жить во Францию?

– Когда-нибудь – да. Элли очень хочет вернуться, но война еще не закончилась. А я не хочу ставить под угрозу ее и детей. Хотя они уже считают себя взрослыми. Старшая, как только возраст позволил, поступила во Вспомогательную территориальную службу, и теперь все уик-энды разбирает двигатели грузовиков.

– Вы здесь остановились? – спросила она.

– Нет. По другую сторону улицы. В «Гранде». А вы?

– В маленькой гостинице на рю Дону. Это больше подходит для нашего скромного бюджета в «ПУ».

– Следующий! – раздался голос цензора, и Руби, посмотрев вперед, поняла, что она уже первая в очереди.

– Кажется, следующая – это я.

– Рад был познакомиться, мисс Саттон. Передайте мой привет Качу, когда вернетесь. И берегите себя. Париж освободили, но не все этому рады. Будьте осторожны на улице, в пути. Обещаете?

– Обещаю. До свидания, мистер Говард. И удачи.

Письма из Лондона

от мисс Руби Саттон

26 августа 1944 года

В отличие от Лондона, у Парижа такой вид, будто ему, чтобы вернуться к жизни, требуется всего лишь хорошее мытье и несколько ведер свежей краски. Но я говорю только о городе, его зданиях и площадях, широких бульварах. Состояние французов гораздо хуже, и я даже представить себе не могу, сколько времени уйдет на то, чтобы они пришли в себя после четырех лет нацистского угнетения и террора…

К часу того же дня Руби и Франк были на Елисейских Полях, где, как было объявлено, должен состояться парад победы. Пробраться в первые ряды оказалось совершенно невозможно, толпа стояла в десять рядов, но с того места, где они находились – в полумиле от площади Согласия, – открывался хороший вид на авеню, ведущую к Триумфальной арке на западе, и Руби, поднявшись на цыпочки и вытянув шею, могла наблюдать парад важных персон и военной мощи союзников почти на всем его протяжении.

Только что прошел сам Шарль де Голль, которого невозможно было не заметить благодаря росту и королевской осанке, и Руби, чтобы не забыть ни одной детали, наклонила голову и принялась писать в своем блокноте.

Вдруг чьи-то сильные руки схватили ее за плечи и развернули к себе. «Руби», – услышала она голос, шепчущий ей в ухо, и лицо человека отодвинулось от нее настолько, что она смогла его разглядеть. Лохматая борода и усы скрывали его черты, но оно все равно оставалось чудесно знакомым. Беннетт.

Он страстно поцеловал ее, одной рукой придерживая ее затылок, а люди вокруг них принялись топать и выкрикивать одобрительные возгласы.

– Твой номер в отеле, назови, – прошептал он ей в ухо.

– Тридцать второй.

– Я там буду в девять.

Он исчез в толпе, а она, не успев больше сказать ни слова, осталась стоять среди незнакомых людей. Онемевшая от потрясения, она пыталась понять смысл случившегося.

Беннетт был жив. Жив и здоров, и через несколько часов она увидит его снова.

Испуганный голос вернул ее на землю.

– Ты в порядке? Скажи что-нибудь – что с тобой сделал этот тип?

– Все в порядке, Франк. Просто я в прекрасном настроении. Только и всего.

– Он меня напугал, здорово напугал, когда я увидел, как он тут тебя крутит-вертит. Я пытался поскорей протиснуться к тебе, но между мной и им было с полдюжины других людей. Извини.

– Все в порядке. Честно. И к тому же я сомневаюсь, что это последний мой на сегодня поцелуй от незнакомца.

Она оказалась права. Поскольку оба были в униформах армии союзников, они тут же стали объектами пылких и несдерживаемых проявлений любви парижан, которые, судя по выражению их лиц, сами удивлялись своему порыву приветствовать совершенно незнакомых им людей с таким обескураживающим отсутствием всяких приличий. Но удивление не мешало им обниматься, целоваться и танцевать на улице.

Вырвавшись из толпы вокруг Елисейских Полей, Руби и Франк пошли на север в направлении отеля. В стороне от парадного маршрута улицы были не так забиты людьми, не так шумны, не так выходили за рамки привычного.

Руби улыбалась так, что мышцы лица свело болью, сжимала в руках многочисленные цветы, что ей всучили, и безуспешно пыталась найти кого-нибудь, кто говорил бы по-английски, чтобы расспросить его о том, как Париж пережил эти несколько недель. Люди, к которым она подходила, не понимали ее вопросов, а может быть, просто не хотели говорить о серьезных вещах в такой день.

Они шли и шли, и Руби рассматривала людей и заполняла свой блокнот наблюдениями. Солнце стало клониться к западному горизонту, она посмотрела на часы – они показывали почти семь.

– Не хочешь поесть где-нибудь? – спросила она Франка, который пытался освободиться из объятий крупной и чрезмерно любвеобильной монахини.

– Да, пожалуйста! – прокричал он, и Руби схватила его за руку и потащила к ближайшей тихой улице. Здесь хватало кафе и ресторанов; проблема, однако, состояла в том, что большинство из них было закрыто.

Они остановились перед одним из таких закрытых заведений, пытаясь собраться с силами и идти дальше, когда двери вдруг распахнулись, и перед ними появился молодой человек в фартуке, на котором была нарисована улыбавшаяся физиономия.

– Vous êtes américains? Anglais?

– Oui, – сказала Руби, а потом произнесла единственную известную ей полезную фразу по-французски: – Est-ce que vous parlez anglais?

– Да-да, конечно, мы говорим по-английски с нашими американскими друзьями! Пожалуйста, входите и позвольте нам вас накормить. Мы будем вам рады. Пожалуйста, входите.

Они сразу поняли, что персонал ресторана открыл заведение только ради них – кроме них двоих в зале не было никого. И еще им стало очевидно, что их кормят по первому разряду, лучшими блюдами шеф-повара и его помощников.

Откусив хлеб, свежеиспеченный, смазанный настоящим маслом, Руби сразу поняла, что эта еда будет сниться ей многие годы. Им принесли жареную курицу, молодую картошку, зеленые бобы и даже торт с кусочками свежих абрикосов. Когда Руби выходила из ресторана, у нее кружилась голова от объятий и благодарных слов персонала, и ей казалось, что она плывет в воздухе.

Прогулка до отеля помогла ей прийти в себя, успокоить нервы, а когда они добрались до него за несколько минут до девяти, Руби чувствовала, что, может быть, всего лишь может быть, она сумеет, если Беннетт появится в течение ближайшего часа, увидев его, не разрыдаться или как-то иначе не смутить их обоих.

– Я пошел спать, – сказал Франк, когда они взяли ключи у портье. – А ты? Собираешься посетить бар в «Скрибе»?

– Пожалуй, не сегодня, – сказала она и пошла за ним вверх по лестнице. – Доброй ночи, Франк.

Она дождалась, когда он исчезнет в своем номере и она останется одна в коридоре. Она дождалась, когда ее слух сможет воспринимать что-то еще, кроме стука ее сердца. И тогда, только тогда, она открыла дверь и вошла внутрь.

– 30 –

Беннетт был уже там, ждал ее, как она надеялась и верила. Он сидел на единственном стуле в комнате перед маленьким столом у окна, а теперь встал лицом к ней. Между ними громоздилась кровать, достаточная для одного человека, но узковатая для двоих. Она надеялась, что эта кровать не из тех, что начинают скрипеть, стоит тебе глубоко вздохнуть на ней.

На Беннетте была рабочая одежда, чистая, но рваная, его куртка аккуратно висела на спинке стула. Его волосы отросли за те месяцы, что она его не видела, и теперь курчавились – она всегда такими их себе и представляла. В его усах и бороде виднелись серебристые пряди, а руки и лицо стали бронзовыми от загара.

Она несколько долгих секунд разглядывала его лицо, любовалась его чертами, его фигурой, всем в нем. Он сильно похудел, выглядел слишком усталым, но на вид казался невредимым.

– Как ты нашел меня в толпе? – спросила она.