Дженнифер Робсон – Письма из Лондона (страница 56)

– Я присматривал за тобой с того дня, как ты высадилась во Франции.

Конечно, он за ней присматривал.

– Я прочла твое письмо, – сказала она.

– Я знаю. Я жалею, что написал его. Когда я оглядываюсь назад, мне это кажется до смешного эгоистичным. Оставить тебя с письмом в качестве прощания. Лучше было бы просто исчезнуть.

– Нет, – возразила она. – Никогда так не говори. Я храню это письмо, как самую большую драгоценность. Ты можешь поверить, что я его выучила наизусть? Как ты свои стихотворения.

– В этом письме не было ничего выдающегося, – проворчал он.

– Я не согласна. Но какое это теперь имеет значение? Мы здесь. Мы выжили. Что ты скажешь на это?

Он улыбнулся, его зубы сверкнули белизной на фоне его загорелого лица и темной бороды, и он сделал шаг к Руби, потом еще один, пока наконец его колени не уперлись в кровать.

Она тоже пошла к нему, сердце бешено колотилось в ее груди, и она, опасаясь, что передумает, расстегнула пуговицы своего мундира, сбросила его на пол, и глаза Беннетта, когда он увидел, как ходят мышцы ее плеч, потемнели от желания.

– Руби, – пробормотал он, и она услышала, что его голос стал хриплым от страсти. – Если бы ты только знала, сколько раз я думал об этом мгновении. Пытался представить все до последней детали. Размышлял, есть ли у меня хоть малейший шанс.

– Я знаю, – сказала она, чувствуя, как от эмоций сводит горло. – Я тоже думала об этом.

Она расстегнула пуговицы на манжетах рубашки, вытащила ее из юбки и ни разу не отвела взгляда от его лица. Еще шаг вперед, и она встала коленями на кровать. Еще мгновение, и его руки обхватили ее тело, она была в его горячих объятиях, он целовал ее, его губы прижимались к ее губам со все большей, почти отчаянной настойчивостью, его борода приятно щекотала ее трепещущую кожу.

Она расстегнула его рубашку, стянула с него, нижнюю рубашку тоже. Не считая загорелых предплечий и шеи, его кожа была бледной, резко контрастировала с темными, чуть вьющимися волосами на груди. Тем легче Руби было увидеть отметины, которые рассказали ей о его работе больше, чем она когда-либо хотела знать.

Всех синяков было и не сосчитать – некоторые из них были свежими, некоторые выцветали. По мускулистому животу тянулся длинный, кривой, недавно заживший шрам. Он позволил ей водить пальцам по свидетельствам его прошлых ран, не сопротивляясь, даже когда она коснулась отметины на его ключице. Это был застарелый шрам, круглый и припухший, размером не больше, чем ноготь ее мизинца.

– Это от пули? – спросила она, легонько – из боязни, что ему все еще будет больно – поглаживая шрам.

– Да. Ему сто лет.

Она провела руками по его спине, ища шрам на выходном отверстии, но не нашла ничего – только гладкую кожу.

– Пуля все еще в тебе? – спросила она, чувствуя сухость во рту.

– Нет. Ее вытащили. Мне стыдно признаться, но я потерял сознание, прежде чем она закончила.

– Она?

– Деревенская повивальная бабка. И к тому же монахиня, кстати. Рисковала жизнью, спасая меня.

– Может быть, настанет день, и ты сможешь вернуться и поблагодарить ее.

– Может быть, – согласился он. – Ты закончила свой осмотр?

– Почти. А что это – у тебя на животе?

– А что? Я ведь выжил, верно? И выглядели они хуже, чем теперь. На мне даже малейшая царапина оставляет отметину.

– Это не царапины, – прошептала она, прикасаясь губами к каждому из его шрамов. – Это знаки доблести.

У него была удивительно чувствительная кожа, он чуть заметно дергался, когда губы Руби к ней прикасались, но она не останавливалась, даже не думала о том, чтобы остановиться, пока он не приподнял ее подбородок и не заглянул в ее глаза.

– Я не хочу думать об этом сегодня, – сказал он и поцеловал ее снова, его губы провели огненную линию по ее коже от губ до нервного места под мочкой уха, спустились ниже, до ключиц и холмиков грудей.

Она начала расстегивать пуговицы на своей рубашке, но на сей раз он отвел в стороны ее руки и сделал это сам. Расстегнул на ней юбку, стащил через голову, прежде чем она успела возразить, и теперь на ней остался только бюстгальтер, трусики, пояс с резинками и чулки.

– Ты так прекрасна, – благоговейно сказал он. – Все в тебе прекрасно. Все.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Мне кажется, я тебя всегда любила.

– Я знаю. Я тоже тебя люблю. Это такой подарок – иметь возможность сказать это тебе в глаза. А сколько раз я думал, что у меня никогда не будет такого шанса.

– Сколько времени у нас есть? Я имею в виду, на сколько ты можешь остаться?

– Только до утра.

– Тогда чего мы ждем? – спросила она, и теперь настала ее очередь целовать его.

Руби проснулась до рассвета; она лежала головой на плече Беннетта, чувствуя такое удовлетворение, что не могла себе вообразить, что вдруг захочет пошевелиться. Занавески на окнах, тонкие и обветшалые, ничуть не защищали от солнечного света, который разгорался все ярче, но ей было все равно, потому что она хотела запомнить каждую черточку лица любимого человека, прежде чем он снова исчезнет.

Все в нем нравилось ей, от мягких темных волос на груди до россыпи веснушек на бледных плечах. Прекрасны были и его руки, его длинные, прямые пальцы.

И только теперь она заметила шрамы на его запястьях, жуткие рубцы, разорванные и покрытые струпьями в нескольких местах.

– Что это? – прошептала она, и горло у нее перехватило.

Прошла почти минута, прежде чем он ответил, плотно закрыв глаза:

– Меня поймали. Били. На стене был крюк. Меня подвесили на него на несколько дней. И продолжали бить ногами и кулаками. После этого у них не осталось подозрений в мой адрес, иначе меня бы здесь не было.

– Когда это случилось?

– Несколько недель назад.

– А когда ты говоришь «у них», ты кого имеешь в виду?

– Milice. Милицию коллаборационистов. Если бы я попал в гестапо, меня бы уже не было в живых.

– И в чем они тебя обвиняли? – спросила она, чувствуя такую тошноту, что готова была рвануть в ванную.

– Ни в чем. Они мне ни одного вопроса не задали. Уже того, что я шел по улице без всякой униформы, было достаточно. Может, они скучали и занялись мной, чтобы провести время.

– Тебе было страшно?

– Конечно, было. Только дураки забывают бояться. Но я знал: есть шанс, что меня отпустят, если я выдержу все это. Мои бумаги были в порядке, по-французски я говорю без малейшего акцента. Просто мне нужно было выдержать, пока они не найдут кого-нибудь другого для издевательств.

– И все те разы, когда ты уезжал, ты был во Франции?

– Иногда. Большего я тебе не могу сказать.

– Я как-то раз стала свидетелем разговора двух мужчин. Они сказали, что таким, как ты, дают таблетку цианида и гарроту, а больше ничего.

– Нож лучше. Тише и быстрее.

– Значит, ты… тебе приходилось убивать людей?

– Да.

– И это самое тяжелое из того, что тебе приходилось делать?

– Я… нет. Не самое. – Он заслонил глаза предплечьем, словно, блокируя свет, он блокировал и самые мучительные воспоминания. – Дело не в том, что я скрытничаю. Я не хочу, чтобы ты знала о таких вещах, чтобы и на тебе они лежали тяжелым грузом.

– Но это проявление любви. Разделить бремя с тем, кого любишь. Если хочешь мне сказать – говори. Я выдержу.

Он проглотил слюну, мышцы его челюсти конвульсивно задергались, и ее рука, лежавшая на его груди, начала вздрагивать от ударов его припустившего галопом сердца.

– Я работал с еще одним человеком. Его схватило гестапо. Он покончил с собой, прежде чем они успели что-то выпытать из него, и они решили отомстить. У меня было достаточно времени, чтобы спрятаться. Я сидел высоко на крыше, с которой была видна деревенская площадь. Они притащили несколько молодых людей из тех, что там оставались – большинство было увезено в трудовые лагеря – и повесили их на платанах по периметру площади. Вешали их одного за другим, а их матери рыдали, просили, умоляли немцев. Они повесили семерых, младшему было пятнадцать лет. Всего пятнадцать. И мне пришлось смотреть, как их вешают. Я ничего не мог сделать. Я бы сдался им, чтобы спасти этих ребят, но я должен был отправить сообщение. У моего коллеги не хватило времени сделать это – его схватили. Я не могу тебе сказать, о чем извещало это сообщение, просто поверь, что оно было жизненно важным. Я знал, что оно спасет тысячи жизней, а может быть, десятки тысяч, если я смогу его отправить. Это случилось больше года назад, но, когда я закрываю глаза, их лица снова передо мной.

– Если бы тебя поймали, – осторожно спросила она, – мы бы узнали об этом? Кто-нибудь позвонил бы дяде Гарри?

– Да. Ты бы узнала, что я умер, но больше ничего.

– Мы начали волноваться в начале лета. Гарри перестал получать открытки с твоей службы.

Он крепче прижал ее к себе.

– Прости. Они потеряли мои следы, а я сильно рисковал, если бы дал им знать, что жив. Один раз мне удалось передать послание, я сообщил, что жив, но это случилось меньше недели назад. Ты уже переправлялась во Францию.