Дженнифер Робсон – Письма из Лондона (страница 30)
– Не надо об этом. Просто не надо. Я долго искал эту чертову штуковину, так что берите ее. Вы меня поняли? Мне она ни к чему – я так и не выучился печатать. Так что берите, пользуйтесь, а если кончится лента, дайте мне знать. Договорились?
– Да, – ответила она и вдруг обнаружила, что снова способна улыбаться.
– Я, пожалуй, попрощаюсь с вами. Завтра рано вставать.
– Вы позвоните, когда вернетесь в Лондон?
– Да. Спокойной ночи, Руби.
Она положила трубку на рычаг и тихо отправилась в свою комнату, потому что еще не готова была вернуться в гостиную. Машинка стояла на том месте, где она ее оставила. И только теперь, нагнувшись, она увидела записку, которую он напечатал ей.
Руби
с моим почтением
– 15 –
В этот день на работу опоздали почти все. После многих недель, на протяжении которых небо было чистым, а ночи – спокойными, бомбардировщики вернулись, и, хотя нынешний налет был не так ужасен, как майские бомбардировки, ущерб был нанесен достаточный, чтобы посеять утренний хаос в работе транспорта. Налет стал потрясением для многих, потому что случился, когда все уже решили, что Блиц закончился, хотя правительство и предупреждало всех, что нужно быть начеку.
Бомбардировка продолжалась всю ночь, и сигнал отбоя дали почти что с рассветом, а когда наступило утро, оказалось, что на улицах лежат невзорвавшиеся парашютные бомбы и шипящие зажигалки. Руби пришлось идти обходным маршрутом, чтобы добраться до работы, а, придя на место почти к девяти часам, она обнаружила, что офис пустует. Даже Ивлин, которая каждое утро вставала с рассветом, чтобы успеть добраться из Илинга, и никогда-никогда не опаздывала, позвонила Качу и сказала, что в соседнем саду лежит бомба и она должна дождаться приезда команды разминирования.
Время шло, коллеги приходили один за другим, все, кроме Мэри. Прошел обед, а она так и не появилась.
– Я звонил ей домой, но она не ответила, – озабоченным голосом сказал Кач. – Даже для нее это слишком поздно.
– Может быть, тогда заглянуть к ней домой? – предложила Руби. – Может, ей не по себе, и она не хочет вылезать из кровати, даже чтобы ответить на телефонный звонок. Она говорила вчера, что, кажется, простудилась.
– Да, возможно, что и так. Я зайду к ней.
Прошел час, еще один. Квартира Мэри находилась на Игл-стрит близ Хай-Холборн, менее чем в миле от офиса журнала. Кач мог добраться туда максимум за полчаса. Почему же он не позвонил, не сообщил, что случилось?
Руби ждала, волновалась, пыталась работать, новостей все не было. Наконец, часам уже к шести, когда все собирались домой, зазвонил телефон на ее столе.
– «Пикчер Уикли», Руби Саттон слушает.
– Это Кач.
– Где вы? Нашли Мэри? Все ли в порядке?
– Я в больнице Университетского колледжа. Мэри… Бомба попала прямо в ее дом. Ушло немало времени… чтобы откопать ее.
– Нет. Нет, это невозможно…
– Ее увезли. Мне пришлось взять такси и ехать следом. Я… я только что приехал сюда, мне никто ничего не говорит.
– Скажите мне, где это. Я сейчас же приеду.
– Приемный покой для раненых. Я буду там. Или где-нибудь поблизости.
Она выбежала из офиса через несколько секунд, даже не дав себе труда проверить, остался ли там кто-нибудь, чтобы запереть дверь. В такси на пути в больницу – поездка, казалось, длится вечность, хотя заняла всего пятнадцать минут – Руби старалась отогнать всплывавшие воспоминания о разрушенных зданиях, которые она видела, и сосредоточиться на выживших, у которых она брала интервью. Никто из ее знакомых не мог сравниться с Мэри по крепости, стойкости духа и неуязвимости. Ни один человек. Она жива, должна быть жива, все с ней будет хорошо.
Вбежав в дверь приемного покоя, Руби остановилась перед столом дежурной медсестры.
– Я хочу увидеть Мэри Бьюканен. Меня просил прийти мистер Качмарек. Он уже здесь.
– Да, конечно, – сказала женщина с непроницаемым выражением лица. – Идемте со мной.
Кач сидел на стуле в самом дальнем углу зоны ожидания, уперев голову в руки.
– Я пришла, – сказала Руби, прикоснувшись к его плечу.
Он поднял голову, кивнул и показал на стул рядом с собой.
– Чего мы ждем? – спросила она.
– Доктора еще обследуют ее. Я пока не знаю, что с ней. Насколько это опасно. Пока сестра только сказала, что состояние тяжелое.
И они сидели в ожидании. Никто не выходил, чтобы сказать им, что происходит, минута за минутой волна удушающего страха в груди Руби поднималась все выше и выше и наконец уже грозила затмить все мысли в ее голове. Почему никто не выходит к ним?
Они просидели молча еще минут пятнадцать, наконец Кач шевельнулся, упер локти в колени, наклонил голову и посмотрел на Руби.
– Мэри рассказывала историю, как мы познакомились? – спросил он.
– Нет. Говорила только, что много лет знает вас.
– Она была первым фотографом, которого мне выделили, когда я приехал в Лондон. Я оставил «Ливерпуль Геральд», убежденный, что в большом городе трава зеленее. Джон Эллис написал мне очень хорошую рекомендацию, гораздо лучше той, что я заслуживал, и я получил должность в самом низу редакционной лестницы в «Ивнинг Стандард». На мою беду мне вменили в обязанность освещать женские вопросы, и я, к моему непреходящему стыду, счел это ударом по моей гордыне. Мэри была фотографом в моем первом задании.
– Я уже за вас переживаю, – сказала Руби. – Так в чем история?
– Нас послали в какой-то рыночный городок в глуши Котсуолдса. Название его я забыл. Стоял конец сентября, и у них проводилась ярмарка в день архангела Михаила. Насколько мне помнится, год был какой-то юбилейный – их семисотый день основания города или пятнадцатилетие чего-то.
Нам дали маленькую машину, хотя я не помню, откуда она взялась. Вероятно, принадлежала кому-то из коллег. Я был так глуп, что настоял: за рулем буду сидеть я сам, хотя с трудом отличал сцепление от тормоза.
– Я ездила с Мэри, – сказала Руби, вспоминая их сумасшедшую поездку в Ковентри. – Она за рулем не лучше вас.
– Ну, она опытный водитель. Просто не из осторожных. Так вот, поехали мы туда, а я так ужасно нервничал рядом с ней. Она была в сто раз умнее меня и такая шикарная, уверенная и царственная, что вся моя мужская гордыня перед ней просто съежилась.
– И что же случилось на ярмарке?
– Ничего особенно драматического. Я пребывал в убеждении, что смогу найти какую-нибудь изюминку, чтобы вокруг нее сплести историю, какой-то подход, который заставит моего главреда удивиться и обратить на меня внимание.
– И нашли?
– Нет, конечно. Обычная сельская ярмарка, более или менее такая же, какие проводились в этом городке на протяжения трех четвертей тысячелетия. Если там и была какая-то история, то о людях, с которыми мы разговаривали. Но я был так занят попытками произвести впечатление на Мэри и найти какой-то другой ракурс, что почти ни с кем не говорил, а если и говорил, то толку от этого было мало. Я не задавал вопросы и не выслушивал ответы.
– А чем занималась она?
– Она не выносила мне мозг. По крайней мере, поначалу. В основном позволяла мне бродить туда-сюда, как здоровенному спятившему медведю, и распугивать всех, кто мог хоть как-то наполнить статью жизнью. Спустя какое-то время она сказала, что хорошо бы нам поесть в местном пабе. Время, наверно, уже перевалило за двенадцать, и когда мы сели есть, она сказала мне, чтобы я слушал и не говорил ни слова, пока она не закончит. Она сказала мне, что я новичок и мне явно требуется помощь, а потому она даст мне совет. Она сказала, что я просто уничтожаю будущую статью на корню, и если не научусь держать язык за зубами и слушать, то никакого журналиста из меня не выйдет.
– И у нее при этом было ее фирменное выражение лица? Вскинутые брови и пронзительный взгляд, которым она вас просто припечатывает к месту. Такой взгляд, что пронзает вас до костей?
– Да, – сказал он и улыбнулся своему воспоминанию. – Я чувствовал себя так, будто она протянула руку, вытащила пробку у меня из груди, и из меня вышел весь горячий воздух. Я знал, что она права, но не знал, что мне с этим делать.
– И? – подсказала Руби.
– И я спросил у нее, что же я должен делать. Она сказала, что я должен доесть ленч, а потом мы начнем все сначала. Только чтобы я теперь держал в голове два правила. Во-первых, никогда не недооценивать умственный уровень читателя. И, во‐вторых, никогда не мешать фотографу. И это сработало.
– У нее инстинкт – она умеет находить интересных людей, – сказала Руби.
– Это да. Я позволил ей стать ведущей, и она повела меня к людям, а я начал говорить с ними. Но не свысока, дескать, я из очень важной лондонской газеты и хочу с вами поговорить. Думаю, теперь я общался с ними куда заинтересованнее – ну-ка, посмотрим, что у вас за кабачки? Это вы сами выращивали? Правда? Вы давно выращиваете кабачки? С чего вы начали?
Он сжал голову руками, ссутулился.
– Я в тот день влюбился в нее, – прошептал он.
– Ах, Кач. Я догадывалась. Но вы оба такие скрытные. Так и не могла понять – то ли вы близкие друзья, то ли вы что-то большее.
– Большее. Но никогда в достаточной мере.
– Что вы имеете в виду?
– Когда я в конечном счете набрался смелости сказать ей, что я чувствую, примерно через год после нашего знакомства, она обошлась со мной по-человечески. Она не смеялась надо мной. Да что говорить – она не отвергла меня. Но ответ ее был совершенно ясным. Она может согласиться стать моей любовницей, но никогда не будет чем-то большим. Она видела, что происходит с женщинами, которые выходят замуж и забывают о своих амбициях, и она поклялась, что с ней такого никогда не случится.